google-site-verification: google21d08411ff346180.html Истинный смысл современной проповеди сверхчастого причащения | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Истинный смысл современной проповеди сверхчастого причащения

Июль 20th 2015 -

Протоиерей Сергий Правдолюбов

Держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего.
Откр. 3, 11

Русскую Православную Церковь охватила эпидемия пропаганды сверхчас­того причащения. При помощи этой пропаганды планомерно и настойчиво уничтожается православная практика подготовки к причащению Святых Хрис­товых Таин.

Причем многие участники этой разрушительной работы искренне считают, что они делают Божье дело, полезное и даже необходимое для Православной Церкви (см.: Рим. 10, 1–3). Я не замечал масштабов бедствия, так как всю жизнь прослужил на приходе маленького провинциального города, где трудами моих предшественников — почти сплошь новомучеников и исповедников, хотя большинство их не прославлены поименно, — сохранилась для меня и моих сослуживцев живая практика Православной Церкви. В наших местах усердные христиане причащались каждый пост, в Великий два раза, на первой и страстной седмицах. Старые и больные из них брали у священника благословение «не выходить из шести недель», то есть причащаться каждые сорок дней. Естественно, причащение предварялось недельным говением, включающим пост (постом — усиление его), стояние всех церковных служб (конечно, по возможности), чтение Священного Писания и святоотеческих творений, помогающих испытанию совести, и как итог — исповедь и правило. Послабление допускалось тем, кто давно не причащался. Им говорилось, что нужно причащаться хотя бы раз в год, и разъяснялось, как нужно к причащению готовиться. Умирающих причащали так часто, как они пожелают. Строгим правилом священника было — к желающему причаститься умирающему идти в любое время дня и ночи. Конечно, если человек вот-вот умрет, он причащался невзирая на то, что он сегодня поел.

И только изредка мне приходилось сталкиваться со стремлением причащаться более часто. Первый случай, если правильно помню, был где-то в начале шестидесятых годов теперь уже прошлого столетия. Одна женщина сказала мне: «Батюшка, мне благословлено причаститься три раза в один день. Как это организовать?» После такого ошеломляющего обращения я довольно долго с подобными просьбами не встречался. Только в конце шестидесятых наши священники, видимо под давлением столичной практики, через меня задали вопрос «как часто можно причащаться?» жившему в Сухуми бывшему духовнику Глинской пустыни отцу Серафиму Романцову. Отец Серафим ответил: «Наши схимники причащались раз в месяц — чаще не надо!» К стыду своему, я только потом обнаружил эту норму в Филаретовском катехизисе. Несколько позднее до нас дошло известие, что собор старцев Псково-Печерского Успенского монастыря благословляет причащаться не чаще чем раз в две недели.

В 1987 году один студент Ленинградской духовной академии прислал мне цитаты из Златоуста о частом причащении и книгу о. Александра Шмемана «Евхаристия». Так я впервые познакомился со взглядами властителя дум современных неофитов. Поскольку его труд, скорее всего, и есть источник требований частого причащения, мой ответ этому студенту сохранил и сейчас свою актуальность. Привожу его полностью.

Дорогой ***! Стремление к частому или даже ежелитургийному причащению (если не считать стремления душевнобольных, с чем ты столкнешься в своей приходской практике) возникло как частное проявление стремления экуменического сообщества вернуться к жизни древней Церкви. Это стремление естественно вытекает из мысли, что ни одно из христианских исповеданий современности не сохранилось как истинная, неповрежденная Церковь. Эту именно точку зрения отстаивает проф. протопресв. А.Шмеман в присланной тобой книге «Евхаристия». (В дальнейшем, если будет указана только страница — значит ссылка на эту книгу.) По нему, ближе всего к истине — Православная Церковь, но и она очень серьезно больна, больна подспудной «шизофренией» (обрати внимание — неизлечимой болезнью!), и ее надо лечить восстановлением в ней некоторых древних правил литургической жизни по рекомендациям о. Шмемана (с. 10, 11 и 22). Это в корне неверно! Это — неверие в обетование (обещание) Спасителя о Его Церкви, о том, что «врата ада не одолеют ея» (Мф. 16, 18). Надо помнить, что Церковь не человеческих рук дело, а Божия Церковь — единственный надежный свидетель истины, на которого может опереться человек, сбиваемый с толку свистопляской человеческих мнений. Надо помнить, что «Церковь Бога Живаго» есть «столп и утверждение истины» (1 Тим. 3, 15) во все времена ее исторического существования, что в основе своей она неизменна, что изменяющееся в ней изменяется под действием Духа Святаго и наиболее соответствует изменившимся условиям жизни Церкви. Так что о. Шмеману нужно было бы не лечить неизлечимо больную, а искать «здоровую» Церковь, и искать не где-то на полпути от современности к древности, а среди имеющихся в современной жизни христианских исповеданий. Руководящей нитью в поиске должны быть слова Спасителя: «...по плодам их узнаете их» (Мф. 7, 16–20). Церковь, к которой мы с тобой имеем счастье принадлежать, в свой наиболее порицаемый синодальный период дала в начале его целый ряд чудотворцев-святителей (мой дед, прот. Анатолий Правдолюбов, был свидетелем открытия мощей одного из них — свт. Феодосия Черниговского — и сам видел чудеса, которые при нем происходили), в середине синодального периода — сонм подвижников благочестия во главе с прп. Серафимом, в конце — великое множество мучеников и в то же время воспитала рядовых своих членов так, что весь мир дивился нравственной высоте русской интеллигенции и простого деревенского русского люда. Вот наша опора! И при несоответствии наших взглядов ее практике мы должны не ее, практику, менять, а наши взгляды. В частности, по вопросу о том, как и сколь часто нужно причащаться, «Церковь материнским гласом увещевает исповедоваться перед духовным отцом и причащаться Тела и Крови Христовой стремящимся к благоговейной жизни — четырежды в год или каждый месяц, а всем обязательно — раз в год (см.: Православное исповедание. Ч. 1, вопрос 90; Катехизис, вопрос 340). Здесь же митр. Филарет отмечает, что причащение должно непременно предваряться исповедью, а исповеди должны предшествовать пост и молитва, то есть то, что в практике называется говением. Очень хорошо порядок говения описывается епископом Феофаном Затворником в его письмах «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться». У меня нет книги под рукой, это со слов: «Слава Тебе, Господи, вот и пост подошел...» Так эти два мудрейших иерарха засвидетельствовали ту практику причащения, которая установилась в Русской Православной Церкви, и я не вижу причин, ради которых нужно было бы ее менять, так как не могу вместе с о. Шмеманом признать свою Матерь Церковь больною. Но предположим, что эти причины есть, что все-таки нужно вернуться к практике древней Церкви. К какому же тогда периоду? К первоапостольской общине? Мы знаем, что Христос совершил Тайную Вечерю в обычной — правда, в «велией и постланой» — горнице, без алтаря и престола, без икон и священных облачений; Он и Его ученики возлежали; Таинство было совершено в конце ветхозаветной пасхальной вечери, то есть после вкушения мяса и вина. Примерно так же совершали евхаристию и апостолы (см.: Мф. 26, 17–29; Деян. 2, 42, 46; 1 Кор. 11, 20–34).

Думаю, ясно, что, совершая евхаристию, по существу, так же, как ее совершали апостолы, мы не можем в наших условиях «общества потребления» воссоздать простоту апостольского века в виде и правилах ее совершения. Тем более что мы имеем печальный опыт такой реставрации у протестантов. Их мотивы в проведении реставрации богослужения были гораздо глубже, чем у о. Шмемана и его последователей. Протестанты выступали против действительно больной церкви — католической. Что им оставалось делать, как не попытаться реставрировать веру и богослужение первоапостольской общины? Что из этого вышло, всем известно. Плодами протестантизма мы должны считать: в вопросах веры — господство атеизма; в вопросах нравственности — культ золотого тельца, насилия, секса, наркомании. Частичное возвращение к простоте апостольского века, за которое ратует о. Шмеман, тоже проверено на практике. Это сделали в начале века наши обновленцы. Результат был тоже весьма печальным. Отмечу, кстати, интересный опыт отказа от славянского богослужебного языка, о котором мне говорил один украинский батюшка. В начале патриаршества свт. Тихона православные украинцы, движимые общей волной самоопределения наций, смиренно попросили благословения Святейшего Патриарха на переход в богослужении с церковнославянского на украинский язык. Святитель принял соломоново решение: там, где собрание прихода решит перейти на украинский, — служить на украинском, там, где решат остаться на славянском, — служить на славянском. Что же получилось? Рядом оказались приходы с разным богослужебным языком. Где служили на славянском, полно народу, треб и радующего сердца причта и старосты дохода. У украинцев — пусто! Так и пришлось им возвратиться к богослужению на славянском языке.

Вернемся к вопросу о реставрации древнецерковной жизни. Почему попытки ее были неудачны?

1. Потому что у реставраторов мало данных, а главное — нет живого церковного предания.

2. Потому что изменились условия церковной жизни.

3. Потому что Христос не устроил Церковь в ее «взрослом», так сказать, состоянии, как это было сделано Богом на горе Синай, а только бросил в землю человечества малое зерно первоапостольской общины. Вырасти же в дерево с оформившимися ветвями, среди которых могут укрываться птицы небесные (см.: Мф. 13, 31–32), ей предстояло впоследствии.

Так что вернуться к первоапостольской практике церковной жизни так же невыполнимо, как невозможно сжать дерево в семя, из которого оно выросло. Возникает вопрос: может быть, стоит возвращаться не к апостольскому веку, а ко времени попозже, когда церковная жизнь уже получила развитие? Для такого возврата данных у нас еще меньше. Возьмем век мужей апостольских, которому, как считается, принадлежат апостольские правила. Нам неясно, например, чего требует 9-е апостольское правило: то ли ежелитургийного причащения, то ли присутствия на литургии до конца без обязанности причащения. Второе вернее, так как и от членов клира причащение требуется для того, чтобы подтвердить народу правильность совершения таинства (правило 8-е).

Во время гонений, кажется, причащались все верные, присутствовавшие на литургии. Это видно из 2-го канонического правила св. Дионисия Александ­рийского, в котором ставится знак равенства между вхождением в дом Божий и причащением Св. Таин. Но во время гонения так и должно было быть; когда у нас в 1940–1942 годах все церкви были закрыты, некоторые батюшки отваживались служить литургии в частных домах. На эти литургии имели право входа только те, которые готовились причащаться. Тем более так, видимо, было во время гонений, когда верующий мог попасть на крест, на костер, на колесование, под меч. Во времена св. Василия Великого, то есть тут же после гонений, существует практика ежедневного — или в среду, в пятницу, в субботу и воскресенье — причащения, как это видно из присланной тобою выдержки из его письма к Кесарии. Но в это же время существовала уже развитая покаянная практика, предусматривающая отлучение от причастия на долгие годы, а иногда и на всю жизнь (см. его канонические правила с 56-го по 83-е и другие в Книге Правил). И тогда были верующие, которые довольно долгое время не причащались, как это видно из 34-го правила св. Василия Великого. По этому правилу женщина, впавшая в грех прелюбодеяния и тайно в нем покаявшаяся, должна была весь срок отлучения от причастия стоять с верными, чтобы явным покаянием не открылся грех ее и она не подпала бы под мщение мужа. Какой бы был смысл стоять с верными для сохранения тайны человеку не причащающемуся, если бы они все причащались? Ведь ее тайна сразу бы раскрылась. Значит, ей было среди кого укрыться, значит, многие стояли литургию и не причащались за ней. Так что если мы возьмемся восстанавливать практику времен св. Василия Великого, то попадем в тяжелое положение. Во-первых, мы не знаем, кто должен причащаться ежедневно, а кто может и долго не приступать к причастию, как призывать к порядку тех, кто не приступает к причастию, и чего, какого минимума от них требовать — все это неясно. Во-вторых, что делать с правилами отлучения от причастия. Ведь ясно, что в наши дни они неосуществимы, о чем уже VI Вселенский собор (точнее, пято-шестой) проявляет заботу и беспокойство (см. его 102-е правило).

Переходим к св. Иоанну Златоусту. Из присланной тобою цитаты явствует, что в его время существовала устойчивая практика причащения в определенные времена года — в частности, в Богоявление и св. Четыредесятницу. Правда, он, как видно из подчеркнутых тобою слов, вроде бы протестует против такой практики и требует ежелитургийного причащения, то есть борется как будто бы за то же самое, за что борется о. Шмеман. Но нужно вникнуть в их намерения поподробнее, руководствуясь словами Златоуста: «Не должно рассматривать отдельно взятые слова, так как это повлечет за собою множество погрешностей, равным образом не должно исследовать и отдельно взятого изречения, но необходимо обращать внимание на намерение пишущего... В самом деле, и врачи режут тело и рассекают некоторые кости, но то же самое делают часто и разбойники. Какое же было бы несчастие, если бы мы не могли отличить разбойника от врача» (Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 10. СПб., 1904. С. 750 — толкование на послание к Галатам, гл. 1, по Миню, 629). Чтобы выяснить намерение Златоуста, его руководящую мысль в присланной тобой цитате, я приведу выдержку из другого места его творений, в которой сокращенно поднимаются те же вопросы. Это толкование на слова апостола Павла: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей» (1 Кор. 11, 28; Творения. Т. 10. с. 277). «Упомянув о таинствах, апостол Павел нашел необходимым изложить подробнее этот предмет, как немаловажный, потому в беседе о нем внушает великий страх и доказывает, что главное в том, чтобы приступить к ним с чистой совестью. Не довольствуясь сказанным прежде, он присовокупляет еще следующее: “...да искушает человек себе...” — а не так, как поступаем мы, сообразуясь более со временем, нежели с душевным расположением. Мы стараемся не о том, чтобы приступить, приготовившись, очистившись от всего злого и с полным благоговением, но — чтобы в праздники и тогда, когда приступают все. Не так повелевает ап. Павел: он знает одно только время для приступания к тайнам и причащения — когда чиста совесть. Если мы не приступаем к чувственной трапезе, страдая горячкой и приливом дурных соков, чтобы не подвергнуться смерти, то тем более нам не должно касаться этой Трапезы с порочными пожеланиями, которые хуже горячки. Под именем порочных пожеланий я разумею как телесные, так и любостяжание, гнев, злопамятность и вообще все порочные наклонности. Приступающему должно очиститься от всего этого, и тогда уже касаться этой чистой жертвы, а не с небрежением и леностью, как бы по принуждению приступать ради того, что случился праздник. Вместе с тем, когда есть сокрушение и готовность, не откладывать потому, что нет праздника. Праздник есть совершение добрых дел, благочестие души и строгость жизни; если ты имеешь это, то всегда можешь праздновать и всегда приступать. Потому [апостол] и говорит: “да искушает себе...” каждый “...и тако” да приступает; повелевает испытывать не одному другого, но самому себя, устрояя судилище без гласности и обличение без свидетелей». Мы видим, что св. Златоуст ставит во главу угла внутреннее состояние человека и все дело причащения целиком подчиняет ему, то есть налицо восприятие «причастия как акта частного, личного» (с. 290). Соответственно, и приготовление к нему, состоящее в очищении от всего злого, является «также частным» (с. 290). И Златоуст утверждает, что именно таков смысл слов апостола Павла «да искушает себе человек», то есть, по Златоусту, так было всегда, и так должно быть.

Об этом, кстати, свидетельствуют молитвы перед причастием (см. с. 291), в частности, составленные Златоустом. Так что разговоры о. Шмемана о том, что в этом понимании причащения как глубоко личного акта выражается церковный и литургический кризис, лишены всякого основания. Итак, свт. Златоуст, следуя святому апостолу Павлу, считает акт причащения и приготовления к нему глубоко личным делом («да искушает себе... устрояя судилище без гласности и обличение без свидетелей...»), считает препятствием к причащению не только греховные дела, но и порочные пожелания (см. середину вышеприведенного высказывания Златоуста), в том числе любостяжание, гнев, злопамятность; считает необходимым приготовление к причащению, приготовление, состоящее в очищении от всего злого (см. первую, выделенную мною часть того же высказывания). Так что требование обязательной исповеди перед причащением — исповеди, которую о. Шмеман с кощунственной иронией именует «...своего рода билетом на причастие...» (с. 302), — есть самое верное исполнение этого требования Златоуста, который считает необходимым приступающему к причащению (как, впрочем, и не приступающему) иметь страх Божий, благоговение и сокрушение сердечное. Сокрушение не на словах, а истинное, которого он, как мы увидим далее, добивается довольно жестокими средствами. Другими словами, по существу, требования свт. Златоуста есть наши современные (филаретовские и феофановские) требования.

Метки:

Pages: 1 2 3 4

Оставьте комментарий!