google-site-verification: google21d08411ff346180.html Символ веры. Никео-Цареградский «Символ Веры» | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Символ веры. Никео-Цареградский «Символ Веры»

Январь 26th 2010 -

Александр Мень

Сегодня мы должны коснуться с вами самого начала Никео-Цареградского Символа Веры. Потом, немного погодя, я объясню вам, почему он так называется. Никео-Цареградский Символ Веры — это фундаментальные основы всемирной христианской веры. Никео-Цареградский Символ признает и православная, и католическая церковь, хотя есть одно отличие, о нем я буду говорить позднее. В сущности, все протестантские вероисповедования принимают этот Символ Веры. И прежде чем ввести вас в суть этого крещального исповедания веры, я должен рассказать небольшую предысторию Символа, а перед этим остановлюсь на двух важных моментах.

Первое: почему «символ» и что такое вера? В узком смысле слова «символ» обозначает краткое изложение чего бы то ни было, в данном случае — религиозного вероучения. Слово «символ» — старинное, греческое, и оно означает некую связь. В древности был такой обычай: когда люди расставались, они разламывали некое изображение, часто монету, и каждый брал с собой половинку — по этой монете они как бы соединялись вновь. «Символ» значит соединение, но мы уже употребляем .этот термин в ином, более глубоком смысле.

Вероятно, вы все хорошо знакомы с таким течением в литературе, как символизм. Почему это течение возникло? И в каком смысле оно употребляло символ? Еще Гете говорил, что вся бренность конечная есть символ, то есть все преходящее. Только символ, знак, знак глубины, которую око не видит, глубины, которую разум постигает не в одно мгновение, глубины, в которую проникает особое видение. Наши слова, любые слова, это тоже символы.

Когда мы пытаемся выразить свои чувства — давайте подумаем, являются ли слова, которые мы говорим, адекватным способом передачи наших переживаний. Нет, конечно. Это только знаки — душа душе посылает сигнал и, если душа душу понимает, тогда этот сигнал достигает цели. Понимание мира, чувствование бытия — это у каждого человека глубочайший индивидуальный процесс. Вот почему Тютчев говорил, что «мысль изреченная есть ложь». Потому что все то, что нас волнует, — красота мира, ужас мира, любовь, — все это невыразимо по-настоящему в словах, в терминах, в отвлеченных понятиях.

Любой из вас, кто занимался теми или иными точны науками, знает, какое огромное место занимает символ в математике и физике. Что такое химические формулы, как не символы — знаки того, что человек хочет передать условно? А если бы не было символов в жизни?

Один из философов нашего времени говорил, что человек — существо, которое символизирует вселенную, то есть выражает всю вселенную в символах. Человек — существо, которое способно в некоем знаке, в некоей системе знаков передать свой опыт, опыт интеллектуальный, духовный, внутренний, душевный, самый различный. В конечном счете, даже отвлеченные представления, свойственные философии, такие, как субстанция, диалектика, динамика — это все тоже символы. С того момента, когда человек обрел сознание, когда он почувствовал необходимость передать брату или сестре, другому человеку то, что его волнует, он стал использовать символы.

И надо сказать, что этот удивительный процесс возник не внезапно. Бог создал его на определенной почве, на основе тех предсимволических процессов, которые мы видим в животном мире. Знаки, которые животные подают друг другу, сигналы, позы, — это тоже нечто подобное символу. Мы с детства привыкли читать, скажем, о свирепых гориллах, которые якобы набрасываются на людей. А у гориллы, по сравнению с другими животными, довольно сложный символический язык. И когда самец гориллы выходит навстречу предполагаемому противнику, чтобы его прогнать, он вовсе не бросается на него, он вовсе не проявляет свирепости, ничего такого — он демонстрирует знаками свое нежелание, чтобы этот нежданный, нежеланный гость присутствовал здесь. И он совершает некий танец, как это называют биологи, а охотники XVIII-XIX веков принимали этот танец за нападение и стреляли в упор в существо, которое только хотело сказать ему: «Ты здесь нежеланный, уйди».

Немецкий исследователь Шаллер целый год прожил среди горилл, и уже знал, что у них есть символическая система, обозначающая желание и животную волю. Он наблюдал, как сходились два самца: яростно скрежетали зубами, били себя в грудь, наступали, и можно было подумать, что в следующее мгновение они разорвут друг друга. Но ничего подобного не происходило, они сходились и расходились дальше. Они только подавали знаки.

Шаллер проверил на себе теорию сигналов и символов из жизни обезьян. Когда ученый впервые поселился около горилл, которые мирно паслись в джунглях, и глава семейства поднялся и стал стучать себя в грудь и с грозным рычанием двинулся на него, Шаллер остановился и стоял неподвижно. Это был критический момент. Устрашающий, вы себе представляете, огромный, с виду разъяренный самец гориллы подошел вплотную к наблюдавшему Шаллеру, у которого хватило выдержки не двинуться с места, и прошел мимо него так же, как он проходил мимо своих соперников. Это касается символов для передачи элементарных переживаний в животном мире, и эта система подготовила символизм в человеческой жизни.

А что такое письменность? Сначала рисунок, рисунок конкретный, который изображает предметы, а потом все более и более условный. Сначала голова быка с рогами, потом геометрический рисунок, отдаленно напоминающий быка, а потом уже просто графический знак, и это уже буква — алеф, древняя ханаанская финикийская буква «алеф» — бык. Потом она превращается в первую букву семитического алфавита, а потом в греческую букву «альфа», а потом в нашу, церковнославянскую букву «аз» и потом в букву «а» — и уже от изображения быка остается только едва уловимое.

Значит, во многих случаях, когда речь идет о передаче понятия, слова, эмоционального состояния, нам необходим символ. Когда речь идет о познании мира, о передаче сложнейших структур материи, нам необходим символ. И конечно, в высшей степени необходим человеку символ для передачи того глубинного опыта, который соприкасает его с последней тайной мира. Вот почему, когда мы говорим о Символе Веры, а не об изложении понятия веры, мы имеем перед собой систему образов и знаков.

Еще Гегель подчеркивал, что христианский Никео-Цареградский Символ Веры изложен не в умозрительных терминах, не отвлеченно, а это цепь почти картин. Почему это так? Потому что Символ Веры — это отстоявшийся опыт Церкви, откристаллизованный в условной системе, духовный опыт самого христианства, которое познавало себя.

Я должен поэтому сказать здесь еще раз, что христианство — это не доктрина, как и всякое глубокое познание Бога, а это есть переживание встречи человека с запредельным, с тем, на чем стоит и движется все мироздание, что является смыслом бытия, что является его полнотой, радостью, что направляет его как цель. Можно ли об этом сказать словами? Не приходится ли вновь вспоминать слова Тютчева, что «мысль изреченная есть ложь»? Но Тютчев об этом вынужден был сказать, он вынужден был изречь, изречь мысль о том, что «мысль изреченная есть ложь», потому что иначе общение невозможно, иначе нельзя это передать.

И подобно островам, рассыпанным в бескрайнем море, стоят и движутся человеческие души, подавая друг другу сигналы — через символы и знаки, пытаясь и стремясь познать друг Друга.

К символу очень близок миф и догмат. Мы привыкли считать, что миф это басня, сказка. В древнегреческой системе воззрений слово миф употреблялось как предание о чем-то старинном, бывшем. Потом, когда началась резкая критика мифологических историй, когда на них перестали смотреть как, на события реальные — истории с богами, героями, — некоторые люди, такие, как, скажем, греческий философ Ксенофан, отбросили все это резко и шли к абстракции. А другие, как, скажем, Платон, неоплатоники, пытались найти в мифах ядро, суть, глубину. Вот этот подход и был использован толкователями христианской веры.

Конечно, есть миф в негативном смысле слова, есть политическая мифология, которая равна политической лжи, есть миф, как басня, как изобретение народной фантазии или суеверия, но есть миф с большой буквы. Сергий Булгаков, один из крупнейших богословов XX века, говорил о том, что духовная жизнь может выразиться только через картину, через икону, через миф. В этом отношении он имел предшественника в лице немецкого философа Шеллинга, который первым указал на важное значение образного символического пути передачи духовного опыта.

Теперь рассмотрим понятие «догмат». Итак, символ, миф и догмат. Обычно слово «догмат» у нас связывается с догматизмом, то есть с упорным, узколобым, порой тупым неприятием какого-либо чужого мнения. Но догматизм это не догмат, даже более того, я вам скажу, что догматическое богословие это тоже не догмат. Это размышление людей по поводу догмата, поэтому догматическое богословие и развивается. Многие авторы оспаривают точки зрения друг друга, и, скажем, еще в XIX веке А.С. Хомяков резко нападал на догматическое богословие митрополита Макария Булгакова и говорил, что это схоластика, мертвечина. Был ли он прав или нет, но важно, что догмат сам по себе отличается от его осмысления, от догматического богословия.

Догмат есть удивительная попытка человека выразить невыразимое, и поэтому догматических формулировок так мало в Церкви. По существу, догматические формулировки в Церкви христианской сводятся к Символу Веры и к нескольким догматическим определениям Вселенских Соборов.

Все остальное предшествовало христианской Церкви. Скажем, учение о бессмертии души не было объявлено христианством как догмат, потому что оно уже ко времени прихода Христа было общим воззрением почти всего человечества. Далее, мы часто повторяем, что через Священное Писание, через Библию нам говорит слово Божие. Такой догматической формулировки нет, потому что в то время, когда христианство стало проповедоваться, эта истина была уже во многих кругах принятой и достаточно очевидной. И Иисус Христос не доказывал, что это специальная божественная книга. Он исходил уже из этого факта, признаваемого Его слушателями.

Итак, догмат есть словесная икона. Ведь икона не претендует на адекватное изображение реальности, поэтому, кто высоко ставит икону, относится скептически к живописным изображениям. Приведу наглядный пример. Когда живописец изображает небесный свет, он рисует реальные лучи, которые, подобно лучам прожекторов, простираются через расступающиеся облака, то есть изображает некий естественный феномен. Конечно, это тоже символ, но очень реалистический. Для иконописца это все недопустимо, у него есть определенный язык, знак: четкий круг или полукруг, из которого простирается рука благословляющая. Все. Никакой имитации природных явлений, грозы, восхода солнца или заката солнца — только условный язык.

Краски, сами по себе краски, — вот это-то и язык иконы. Чтобы почувствовать грозное напряжение духа Ильи-пророка, его изображают на багровом фоне. Мягкие краски, светящиеся, переливающиеся создают ощущение воздушности мира, бесконечной божественной любви у «Троицы». Икона потому-то и икона, что она не притязает на роль точного изображения запредельной действительности. Таким же образом и словесные формулировки догмата тоже на это не претендуют, ибо в основе христианского богословия лежит одна из важнейших Оговорок — это момент сложный и в то же время очень простой.

Прежде чем сказать о Творце, христианский богослов и каждый мыслящий христианин должны помнить, что все наши слова земные не могут передать адекватно то, что составляет сущность тайны. Не могут. Это знали и древние индийские мыслители, и мистики, это знали и греческие философы, это признавали и Отцы Церкви, опираясь на Священное Писание. Во времена библейских пророков жил, по преданию, в Китае учитель Лао-цзы, который в книге «Дао дэ цзин», приписываемой ему, говорил, что имя, которое можно произнести, не есть вечное имя. Это намек на неизреченность.

А в Ветхом Завете есть понятие Бога — Святой. Мы обычно слово «святой» понимаем в нравственном смысле и, конечно, это так и есть, но там это более глубокое представление Святой, если анализировать сам термин «кадош», это значит «отделенный», имеющий абсолютно иное, нежели человеческое, и вообще тварное бытие. Строго говоря, о Боге нельзя даже сказать, что Он существует, ибо само понятие существования вторично по отношению к Нему. Он выше бытия, ибо Он создает бытие. Но через знаки и символы, открывая Себя людям. Он дает нам возможность перейти от этого отрицательного богословия к положительному.

Отрицательное есть апофатическое богословие, и оно исходит из того, что адекватно о Боге можно сказать только то, чем Он не является. Так и называется апофатическое богословие, оно может сказать, что не есть Бог, но оно не дерзает сказать, что Он есть. Это превосходит и слово, и мысль, и бытие. Но поскольку Нечто нам открывается в опыте внутреннем, допустимо и катафатическое богословие, то есть положительное богословие, которое допускает символ для того, чтобы мы этот опыт тайны могли передать друг другу, могли иметь общение в этом направлении.

И надо сказать, что это вопрос исключительной важности: не подумайте, что для человека безразлично, что он думает о Творце. Эти основные догматические истины имеют огромное значение: ничто в догматах не дано нам просто ради праздной любознательности, все имеет прямое, как мы потом увидим, отношение к жизни. И, как говорит историк нашего времени Кристофер Даусон, человек, который слышит ежедневно крик и пение муэдзина, возвещающего, что Бог один и, кроме него, нет иного бога, и человек в Индии, который в каждой обезьяне, в каждом облаке и в каждом листе видит присутствие божественных сил, — они, живя в одной стране, имеют очень разный подход к действительности из-за того, что у них различная догматика, хотя Бог один. Но они Его воспринимают каждый по-своему.

Что произошло с христианским Символом Веры? Он родился из крещального символа. Сейчас, вы знаете, мы привыкли крестить маленьких детей. Правильно ли это? Наши братья-баптисты оспаривают эту практику, оспаривают в силу того, что действительно, злоупотреблений здесь было очень много. В древней Церкви преимущественно крестили взрослых, ибо в Евангелии сказано: «Идите и научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я заповедал вам», то есть «кто будет веровать и креститься, — читаем мы в другом месте, — спасен будет». Веровать и креститься. Но младенец не может быть носителем веры.

Почему же мы тогда крестим? Потому что Церковь есть особое духовное единство, и верующие родители имеют право принести в лоно Церкви свое дитя, потому что оно пока еще не отделимо от них. Это как бы некое условное крещение: вот, сначала мы крестим, потом дадим ему наследие веры. Почему так произошло, это вопрос исторический, и я бы ушел в сторону, если бы стал на этом останавливаться. Так вот, мы принимаем, Церковь в свои объятия принимает — ведь крестит не священник, крестит Церковь руками священника — то есть принимает человека в свой невидимый круг. Сегодня, когда уже многие люди не были крещены в детстве, а приходят креститься во взрослом возрасте, мы этому радуемся, потому что это дает им возможность перед таинством понять смысл крещения и христианского вероучения. Вот для этого-то и существует Символ Веры.

Вначале, в первые дни, люди крестились просто во имя Иисусово. Потом к этому стали прибавлять еще некоторые слова. В IV веке сложилось несколько Символов такого рода, среди них и так называемый Апостольский символ. Апостольский символ, по существу, очень близок к нашему.

Наш Символ Веры был один из принятых в Церкви символов. Он сложился в сирийском регионе. Когда христианство после веков гонения стало ведущей религией Римской империи, император Константин захотел упорядочить церковную жизнь: календари, епархии и так далее. И был созван всеимперский собор епископов, всеимперский значит вселенский, экуменический. В древности империя Римская называлась Экуменой, вселенной.

И вот в городе Никее, в Малой Азии, собрались, съехались по призыву императора многочисленные епископы, их было 318 человек, и им пришлось решать очень важную проблему, о которой я сейчас скажу только, что она была Христологической, она касалась личности Иисуса Христа. Вокруг этой проблемы разгорелись очень острые дискуссии, страсти, и поэтому император хотел решить все споры для церковного единства. Тогда историк Евсевий, житель Палестины, писатель, предложил текст Символа Веры, который обсуждался и был принят в Никее. Это было в 325 году, а через некоторое время, в 381 году, Символ этот был дополнен на II Вселенском Соборе и, таким образом, стал общепризнанным в христианстве. Он был написан на греческом языке, впоследствии переведен на латинский, церковнославянский и другие языки тогдашнего мира.

Символ Веры мы в Церкви поем. Кто из вас бывает в храме, знает, что во время Литургии поют «Верую во Единого Бога Отца Вседержителя Творца...» Кто в храм не ходит, может найти пластинку Шаляпина, где он поет Символ Веры, соло, — прекрасное исполнение. По-латински «Символ Веры» называется «кредо». Во многих музыкальных произведениях поют Кредо, это и есть Символ Веры. Он делится на три основные части. И первая часть самая маленькая*. Обратите внимание на изображение Никейского собора. Это византийская икона, изображение многообразное и тоже символическое, здесь на престоле предвечный Логос в виде младенца, отрока. Император Константин посредине. Внизу — странный человек с надписью «космос» — мир, который ждет во мраке, ждет духовного откровения Церкви.

Метки:

Комментариев к записи: 4 “Символ веры. Никео-Цареградский «Символ Веры»”


  1. Мария сказал:

    Спаси Господи! копирую к себе в блог — со ссылкой.


  2. dedischev195413 сказал:

    Во Славу Божию


  3. Елена сказал:

    +++++


  4. иностранные сайты сказал:

    Выражаю признательность за помощь в этом вопросе.