google-site-verification: google21d08411ff346180.html Облик русского священника: к истории длинных волос. Ч.1 | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Облик русского священника: к истории длинных волос. Ч.1

Январь 5th 2016 -

Пророк Варух

Вероника Макарова

Эти заметки посвящены священническому обычаю «растить власы» — от самых ранних свидетельств о нем и до наших дней, спорам вокруг законности и целесообразности этой традиции, а также должному и предосудительному в отношении священников к своим волосам.

Две традиции

Начнем, однако, с того, что в Русской православной церкви власоращению предшествовал другой обычай — выстригать волосы на темени. На Русь эта традиция пришла из Византии, где, как и повсеместно, существовала по меньшей мере с VII века. Считается, что, при наличии некоторых свидетельств более раннего периода (см.: Руднев 1870: 113; Правила 1994, 1: 496), именно 21-е правило VI (Трулльского) Вселенского собора (692 г.) дает основание полагать, что обычай клира стричь волосы особым образом был к этому времени общеизвестным и общепринятым. Это правило предписывало низложенным, но раскаявшимся священнослужителям: «...да стригутся по образу клира». Как именно состоящие в клире стригли себе волосы, правило не уточняет, однако авторитетные толкователи склонны видеть здесь указание на так называемое гуменцо, или папалитру — выстриженное место на темени (Правила 1994, 1: 496). Подобным же образом комментирует это правило и славянская Кормчая книга XIII века: «...презвитер или диакон, аще будет от сана извержен, честь же да имать и седалище, якоже и прочии сущии в причте, главу да постригают, рекше сущее на главе гуменце» (Руднев 1870: 115).

Cтефан первомученик

Прическа клириков предполагала выстрижение волос сверху, на темени, и подстрижение их снизу «в круг». В писаниях святого Софрония, патриарха Иерусалимского, скончавшегося незадолго до открытия собора, можно найти следующее толкование подобного обращения с волосами: «Кругловидное острижение волос на главе священника означает терновый венец, а двойной венец, образуемый волосами, изображает честную главу верховного Апостола, которую в насмешку остригли ему неуверовавшие и которую благословил Христос» (Руднев 1870: 114).

На Руси выстриженная маковка клириков получила название гумёнцо (ст. -слав. гоумьньце) или, как еще говорили, оброснение. Слово «гуменцо» образовано от слова «гумно» (Фасмер 1996, 1: 474), которое означает вычищенную и выровненную часть земли, предназначавшуюся чаще всего для молотьбы хлеба. В просторечии священническое гуменцо именовалось поповой плешью. В официальной письменной речи допетровской эпохи слово плешь могло выступать как замена (синекдоха) названия самого духовного лица1. Другое название священнослужителей, также связанное с гуменцом и образованное, вероятно, как калька с латинского tonsurātus, — стрижники (Фасмер 1996, 3: 778; Срезневский 2003, 3: 547; Голубинский 1997, 1: 579, сноска 2 со с. 578).

Оброснение головы происходило во время посвящения в низшую степень клира и являлось важнейшей частью «чина поставления чтеца». После того как епископ совершал крестообразное пострижение волос (собственно постриг), кто-нибудь из клириков выстригал гуменцо2. В ставленной грамоте чтеца XVI века значилось: «...да имать власть на клиросе петь и на амвоне прокимены глаголати и чести чтенья и паремьи и Апостол, имея верх пострижен, нося краткий фелонь» (Неселовский 1906: XL). Как внешний признак3 лиц духовного звания, гуменцо следовало поддерживать в течение всей жизни (или до момента лишения сана). Известны случаи, когда «попы-самоставы» выстригали себе маковку, чтобы внешне ничем не отличаться от истинных иереев (Руднев 1870: 116).

Сверху «плешь» прикрывалась специального покроя шапочкой, скуфьей, в просторечье — плешегрейкой (Даль 2000, 3: 333), или наплешником (Даль 2000, 4: 235), которая являлась знаком священства, не менее важным, чем само гуменцо. Вот что сообщал о скуфье Адам Олеарий, немецкий ученый, путешествовавший по России в 30-е гг. XVII в.: «Эту шапочку они (священники. — В.М.) в течение дня никогда не снимают, разве чтобы дать себе постричь голову. Это священный, заповедный предмет, имеющий большие права. Кто бьет попа и попадет на шапку или же сделает так, что она упадет на землю, подлежит сильной каре и должен платить за «бесчестие». Однако тем не менее попов все-таки бьют. <...> Чтобы при этом пощадить святую шапочку, ее сначала снимают, потом хорошенько колотят попа и снова аккуратно надевают ему шапку» (Олеарий 1906: 330). Функции собственно головного убора, необходимого для защиты от непогоды, выполняла шляпа или шапка, которую священники надевали поверх скуфьи. Если архиерей снимал с головы священника скуфью, это означало лишение сана.

Как долго практиковалось выстрижение гуменца, с точностью сказать невозможно. И «Скрижаль», изданная при Никоне (1656 год), и постановления Московского собора, бывшего при следующем патриархе Иоакиме (1674 год), свидетельствуют, что гуменцо как и раньше продолжало наделяться особым символическим смыслом и трактоваться как «венец Христов». Между тем, исследователь чинов хиротесий и хиротоний4 А. Неселовский утверждает, что требование выстригать ставленнику «клирическую тонсуру» исчезает из чина поставления чтеца во второй половине XVII века, после того как при патриархе Иоакиме были сделаны исправления архиерейского чиновника5. «Форма клира», по его словам, «состояла уже в ношении длинных волос» (Неселовский 1906: 58-59). Между тем это с трудом согласуется с постановлением Московского собора, бывшего при том же патриархе: «...протопресвитери и протодиакони, иереи же мирстии и диакони долженствуют ходити во скуфиях, во знамение священного духовного их чина и рукоположения архиерейского, на главах же имети прострижено зовемое гуменцо немало, власы же оставляти по круглости главы, еже являет терновый венец, его же носи Христос» (Голубинский 1997, 1: 579, сноска 2).

По мнению Е.Е. Голубинского, «острижение же или выстрижение верха головы (гуменцо) оставалось <...> никак не менее, как до начала XVIII в.» (Голубинский 1997, 1: 580). По другим сведениям, гуменцо продолжали выстригать и во второй половине XVIII века, то есть спустя по меньшей мере сто лет. Об этом свидетельствуют, во-первых, ставленнические дела Московской духовной консистории, из которых видно, что пострижение гуменца сохранялось и по-прежнему сопровождалось взиманием так называемых «простригальных» денег (по гривне «с плеши»), и, во-вторых, воспоминания митрополита Филарета, лично встречавшего попов «с плешью» (Руднев 1870: 116-117). Таким образом, вопрос о том, когда практика выстригать гуменцо была совершенно оставлена, по-прежнему остается открытым.

С изменением отношения к гуменцу меняется и символика скуфьи. С 1797 года бархатная фиолетовая скуфья становится наградным знаком. Черная скуфья теряет свой «высокий» смысл и приравнивается к шляпе, необходимой при совершении треб на открытом воздухе; как не составляющую богослужебного облачения, скуфью даже не разрешено полагать на престол (Булгаков 1913: 782, сноска 4).

Что касается моды на длинные волосы, то пришла она, вероятно, из Греции и произошло это «не без влияния монашества» (Теодорович 1927: 13). Судя по всему, распространение новых веяний происходило постепенно и стихийно, без специальных на то распоряжений. И прежде чем полностью вытеснить прежний обычай оброснения, власоращение пережило долгий период сосуществования с устоявшейся практикой выстригать маковку. Как было сказано выше, традиционно выстрижение гуменца предполагало и периодическое подстрижение волос «в кружок», однако со временем на Руси практика подстригать волосы была оставлена. По мнению Е. Голубинского, произошло это «не во времена Киевские или домонгольские, а во времена уже Московские» (Голубинский 1997, 1: 580). Во всяком случае XVII век предоставляет уже множество примеров сосуществования обеих тенденций: не стричь волосы, но выстригать гуменцо. Наиболее яркие из них — воспоминания иностранцев. В частности, Олеарий сообщал о священниках следующее: «Волосы вверху на голове у него (священника. В.М.) остригаются, и надевается шапочка, именуемая «скуфьей» <...>, вокруг которой остальные волосы длинно свисают на плечи, как у женщины» (Олеарий 1906: 330). Похожие сведения дают и воспоминания архидиакона Павла Алеппского, в 1656 году путешествовавшего в Москву вместе со своим отцом, антиохийским патриархом Макарием: «Волос на голове они не бреют, за исключением большого кружка посредине, оставляя прочие длинными, как они есть» ([Павел Алеппский] 1898: 97). Между тем к концу XVIII века описания иностранцев уже умалчивают о наличии у священников гуменца, зато подчеркивают особую длину волос. Так, Джон Перри писал, что «только у одних священников или попов для различения от прочих людей было обыкновение отпускать на голове длинные волосы, спускавшиеся на спину» (Перри 1891: 126).

К середине XIX века традиция выстригать маковку была совершенно оставлена. О священниках, которые «во всю жизнь поддерживали гуменце», помнили лишь «старожилы» (Сказания 1847: 118), со смертью которых, вероятно, уходят в прошлое и воспоминания о «терновом венце». Уже в 70-х годах, спустя двадцать лет, священник В. Руднев написал: «Что такое попово гуменце, ныне знают не многие» (Руднев 1870: 112). К этому времени окончательно оформляется известный и поныне тип православного «батюшки» — одетого в рясу с широкими рукавами, носящего бороду и длинные волосы. Именно таким священник стал устойчиво ассоциироваться с Русской православной церковью не только в России, но и за ее пределами.

При отсутствии прочих атрибутов принадлежности к духовому званию именно длинные волосы, бывшие всегда «при себе», обличали в мужчине священнослужителя. Вот характерное описание из сельской жизни: «На пашне причт мой отличить от мужика нельзя было ничем, такая же плохенькая лошаденка, такой же кафтанишко, сапожишки и пр.; единственное отличие — что из-под шляпенки выбивались прядями долгие волосы» (Розанов 1882: 63). В повседневной жизни священники заплетали косы и укладывали волосы в пучки. С лишением сана волосы обрезались (Малеин 1910: 7).

В поисках благочестивости

Чтобы понять причину дошедших до нас споров вокруг власоращения, следует, прежде всего, помнить, что изменения эти принадлежат к области обычая, традиции. И у традиции выстригать гуменцо, и у традиции отпускать волосы до плеч были свои основания, но ни одно из них не имело силу закона. (Это, в частности, объясняет те затруднения, с которыми связано определение точного времени изменений в прическе.) Критерий, который определял приемлемость перемен, был в большей степени критерием благочестивости.

Принятая среди русских священников новая манера обращения с волосами была «хороша» уже в силу своего происхождения с православного Востока, от монашества. Однако для утверждения ее как бесспорно благочестивой требовались основания. Ситуация усугублялась тем, что против власоращения существовали серьезные доводы. Главный из них — слова апостола Павла: «Не сама ли природа учит нас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него; но если жена растит волосы, для нее это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала» (1 Кор. 11: 14-15). Это последнее наставление более всего требовало аргументированных объяснений и всегда служило отправной точкой для критики длинных волос со стороны оппозиционеров (от старообрядцев до баптистов). Оно заставляло тревожиться и представителей официальной церкви, как мирян, так и священнослужителей, желавших знать, «не в противность ли наставлению Апостола Павла» «правило растить власы». Были и другие весьма веские причины оспаривать благообразие длинных волос: библейская заповедь священникам «и головы своей они не должны брить, и не должны отпускать волос, а пусть непременно стригут головы свои» (Иез. 44: 20), апостольские постановления6, 96-е правило Трулльского собора7 (с толкованием на него Зонары и Вальсамона) и творения святых отцов, изобилующие примерами, осуждающими власоращение8.

Требовалось, таким образом, решить две задачи: в новом свете прокомментировать апостольское наставление (и прочие тексты, направленные против отращивания волос) и подкрепить традицию весомыми обоснованиями. Трудно сказать, как скоро был найден язык аргументации, однако во второй половине XIX века актуальность поставленных вопросов еще сохранялась. В свет выходят по крайней мере две статьи, призванные подтвердить благочестивость власоращения и разрешить все недоумения: «Нечто о ращении власов» (Нечто 1860; авторство приписывается митрополиту Филарету (Дроздову)) и «Нечто о поповских гуменцах» (Руднев 1870).

Аргументация сторонников власоращения сводится к следующему.

Основания для обычая носить длинные волосы в среде православного духовенства были найдены в Ветхом Завете, где был установлен особый чин назорейства, представлявший собой систему подвижнических обетов, среди которых фигурировал и запрет стричь волосы (Чис. 6: 5; Суд. 13: 5). Особый вес в связи с этим приобрел тот факт, что в Евангелии назореем назван Иисус Христос. Свидетельством особой длины волос Спасителя считался и Его прижизненный образ (икона «Спас Нерукотворный»); изображение Иисуса Христа с распущенными по плечам волосами является традиционным для иконографии.

Между тем причисление Иисуса Христа к назореям — вероятнее всего, следствие неточного перевода и некоторой путаницы, возникшей в связи с созвучием слов назорей и назареянин ‘житель города Назарета' (в церковнославянском переводе Назорянин), см. особенно: Ин. 18: 5, 19: 19; Мк. 10: 47; Деян. 2: 22, 3: 6. Прямое сопоставление этих слов есть в Мф. 2: 23: «[Иосиф] поселился в городе, называемом Назарет, да сбудется пророчество реченное через пророков, что Он Назореем наречется» (в церковнославянском.: «Во граде нарицаемом Назарет: яко да сбудется реченое пророки, яко Назорей наречется»). Комментарии, однако, указывают, что в оригинале имя города Назарета сопоставлялось не с чином назорея, а с еврейским словом (в разных передачах нецер или назер), означающим ‘отрасль', которое употреблено в пророчестве Исаии (Ис. 11: 1): «И произойдет отрасль от корня Иессеева»9.

Как бы то ни было, подобная трактовка Писания пришлась весьма кстати для обоснования власоращения. Пример Иисуса Христа — назорея, не стригущего своих волос, — звучал весьма убедительно и казался достойным подражания. Ибо «очень естественно, что последователям Христа Спасителя, и наипаче служителям веры по особенному призванию, вожделенно было подражать Ему не только в духовном, но и во внешнем» (Нечто 1860: 244). Более того, именно апелляция к образу Богочеловека давала новой традиции необходимый вес при сопоставлении с древним обычаем оброснения (здесь — Иисус-назорей, там — «терновый венец Христа»10) и в конечном счете обеспечивала власоращению позицию достойного преемника. Весьма характерно в этой связи рассуждение священника Руднева: «...хорошо делали прежние православные священники, когда выстригали на головах своих гуменца по образу тернового венца Христа Спасителя; хорошо делают и нынешние, совершенно не стригущие своих волос, по примеру древних назореев, в подражание Господу Иисусу. Свят будет растяй власы главы своея (Чис. 6: 5)» (Руднев 1870: 118).

Что касается апостольского наставления и других в той или иной степени весомых запретов «растить власы», то риторика объяснений подобных предписаний строилась, как правило, на одной из двух стратегий. Первая стратегия удачно описана одним из противников длинных волос из лагеря баптистов: «Защитники такого противозаконного украшения обыкновенно говорят, что апостол Павел говорит не о священниках, ибо слово «муж» надо относить к прихожанам или к мирянам, а не к священникам и монахам, которые в сем случае из общей массы «мужей» совершенно выделяются (Украшение священников 1909: 12). Как видим, суть ее заключалась в том, чтобы вывести священников за рамки действия указанного правила, противопоставив их прочим «мужьям» (мужчинам) и, шире, мирянам.

В другом случае толкователи пытались смягчить строгость предписаний. Примером такой аргументации могут служить разъяснения автора одной из упомянутых выше статей: «Сие изречение Апостола не есть заповедь, а только указание на природу и последующий природой обычай» и «если муж растит власы, то он не заповедь нарушает, а только от обычая отступает», поскольку «есть исключительные обстоятельства, в которых ращение власов мужем имеет более достоинства, нежели стрижение» (Нечто 1860: 241, 242, 244). Удобным дополнением к «неканоничности» запрета стричь волосы служило отсутствие твердых законных предписаний выстригать гуменцо. Священник В. Руднев писал: «Могут спросить: хорошо ли поступили, что оставили такой древний христианский обычай? Отвечаем: обычай, не то, что закон или правило» (Руднев 1870: 117). Допустимость перемен в прическе представлялась, таким образом, очевидной.

Примечания:

1. См., напр., грамоту XVI века, где говорится, что «у соборных старост, и у игуменов, и у попов, и у дьяков у посадских, и у пригородских, и у сельских, с местных и не с местных, с плеши по полтине…» (Знаменский 2003: 138).

2.  Вот описание, сохранившееся в одном рукописном чине: «…таж перекрестит главу его трижды рукою и постригает и крестообразно глаголя: Во имя Отца и Сына и Святого Духа. <…> Таже некым от клириков постригаема бывает плешь его» (Никольский 1889: 386, сноска 2).

3.  О значении этого признака можно судить из письма царевича Алексея Якову Игнатову: «Священника мы при себе не имеем и взять негде... приищи священника, кому можно тайну сию поверить, нестарого и чтоб незнаемый был всеми. И изволь ему объявить, чтобы он поехал ко мне тайно, сложа священнические признаки, т.е. обрил бороду и усы, такожде и гуменца заростить, или всю голову обрить и надеть волосы накладные и немецкое платье надевать» (Брикнер 1996, 1: 319).

4. Хиротесия, в переводе с греческого языка, руковозложение, хиротония — рукопротяжение. Хиротесия бывает при посвящении в низшие церковные должности (чтеца, певца, иподиакона), хиротония — при посвящении в диакона, пресвитера (священника) и епископа. В современном словоупотреблении понятия несколько перепутаны: посвящение в священника называют «рукоположением», а о хиротонии говорят лишь применительно к посвящению в епископа.

5.  Чиновник архиерейского священнослужения — это служебник, заключающий в себе те обряды и молитвословия, которые бывают только при архиерейском богослужении (чины посвящения чтеца, диакона, священника, освящения антиминса и др.).

6.  «Красоты, данной тебе от природы Богом, не разукрашивай, но смиренномудренно умеряй ее пред людьми. Так, волос космы своей не отращивай, но лучше подрезывай и обстригай ее. <…> Ибо тебе, верующему и человеку Божию, непозволительно отращать волосы на голове и собирать их воедино, т.е. в косу, или завивать их, или беречь их не обстриженными, равно как взивать их, или чрез расческу и завивку делать их кудрявыми, или подкрашивать их» (Постановления апостольские 1864: 5–6).

7. «Власы на голове, ко вреду зрящих, искусственными плетениями располагающих и убирающих, и таким образом неутвержденные души прельщающих, отечески врачуем приличною епитимиею» (Правила 1994, 1: 591). В славянской Кормчей это правило истолковано так: «…растящии власы главы своея, и на долзе пушающе, и плетуще, или виюще, или шаряще, и творяще белы, или чермны, или русы, на вред простейших и лениво живущих человек, таковых святый собор отлучити повеле» (Неселовский 1906: 13).

8. Длинные волосы осуждали, например, Епифаний Кипрский, Феодор Студит, блаженный Иероним, святой Симеон Новый Богослов, святитель Кирилл Александрийский и др.

9. Выражаю глубокую благодарность Г.А. Левинтону за разъяснение данного вопроса.

10.  Показательно, что и прочие маргинальные объяснения обычая власоращения так или иначе связывали его с Христом. Вот пример: «Волосы, по православному древнему обычаю, священник носит длинные в ознаменование свободы, данной нам во Христе, в ознаменование того, что «Христос, пришедый в мир и приемый зрак раба, освободил нас в свободу славы чад Божиих» (Ковальницкий 1901: 33–34).

Журнал «Теория моды. Одежда. Тело. Культура», №4, 2007

Часть 2

Комментарии закрыты.