google-site-verification: google21d08411ff346180.html Пушкин и религия (окончание) | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Пушкин и религия (окончание)

Декабрь 28th 2015 -

Пушкин и религия

Феликс Раскольников

Отношение Пушкина к атеизму и религии

Известно, что, пережив в юности увлечение Вольтером и его скептической философией, а позже взяв несколько «уроков чистого афеизма», Пушкин в конце концов пришел к отрицанию атеизма и материализма. Но, как уже было отмечено выше, даже в период увлечения этими идеями у него были серьезные сомнения в их истинности, что нашло выражение в «Демоне», где он назвал «искушение Провидения» «клеветой».

Тотальное отрицание всех традиционных ценностей уже тогда вызывало у Пушкина неприятие. Поэтому его разрыв с атеизмом был неслучайным, как и растущий интерес к религии. Это не значит, впрочем, что «уроки» Вольтера, Хатчинсона и Александра Раевского были забыты, о чем свидетельствуют такие произведения Пушкина, как «Сцена из Фауста», «Разговор книгопродавца с поэтом», «Евгений Онегин» и другие, вплоть до «Героя» и «Пира во время чумы», где противопоставляются религиозно-идеалистиче­ские и «реалистические» системы взглядов. Слова Поэта из «Героя»: «Тьмы низких истин мне (курсив мой. — Ф. Р.) доро-
же / Нас возвышающий обман…» — афористически передают выводы, к которым пришел Пушкин относительно атеизма и религии.

В начале 1830-х годов Пушкин весьма резко отзывается о своем бывшем кумире Вольтере. По-прежнему видя в нем историческую личность, он вместе с тем сожалеет о его недостойном поведении, компрометирующем его как мыслителя и как писателя, и осуждает его за нигилизм, отсутствие «благоволения» и циничные насмешки над тем, что заслуживает уважения, прежде всего над «вечными истинами» христианства. Достается от Пушкина и энциклопедистам. В статье «Александр Радищев» он называет материалистическую философию Гельвеция «пошлой и бесплодной метафизикой» (VII, с. 240), Дидро и Реналя — политическими циниками, а их последователя Радищева — «истинным представителем полупросвещения», во взглядах которого он находит «невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне» (там же, с. 245). Еще более резко Пушкин в это время отзывается об атеизме как мировоззрении. Называя его в своих заметках 1830 года «отвратительным», «отвергаемым человеком», он пишет: «Не допускать существования Божества значит быть нелепее народностей, думающих по крайней мере, что мир покоится на носороге» (VIII, с. 532—533).

Совсем по-другому Пушкин пишет о религии. В рецензии на книгу Сильвио Пеллико «Об обязанностях человека» он, говоря о «Божественном Евангелии» характеризует новозаветную книгу следующим образом: «Такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее Божественное красноречие» (VII, с. 322).

Что же привлекало Пушкина в религии, и в частности в Евангелии? Пушкин был прежде всего поэтом, верившим, что «цель поэзии — идеал», то есть красота как высшая степень совершенства. Как показывает приведенная выше цитата, в Евангелии его, помимо нравственного и философского содержания, привлекала именно поэзия, или, как он выразился, «Божественное красноречие». Одна из главных претензий Пушкина к материалистической философии XVIII века состояла в том, что, в отличие от религии, она была антипоэтичной. «Ничто, — писал он в статье “О ничтожестве литературы русской”, — не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов…» (там же, с. 214; курсив мой. — Ф. Р.).

Из этого следует, что как поэт Пушкин предпочитал научному методу мышления, базирующемуся на фактах, цифрах и логических построениях, художественный метод, в основе которого лежат воображение и интуиция. Наглядным примером того, как он использовал оба метода, является его работа над пугачевской темой: в «Истории Пугачева» Пушкин выступает как историк, строго придерживающийся фактов, а в «Капитанской дочке» — как поэт, который создает поэтическую и романтическую историю. Свою принципиальную позицию в этом вопросе он изложил в «Герое», где Поэт отвергает версию «строгого Историка» как «низкую истину» в пользу другой, легендарной версии, поскольку в ней содержится высшая, поэтическая правда. В свете этого понятно, почему в своем художественном творчестве Пушкин так часто обращался к религиозным источникам, мифам и легендам. «…Какое дело поэту до добродетели и порока? — писал он Вяземскому. — Разве их одна поэтическая сторона»; «Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!» — заметил он в примечании к одному из «Подражаний Корану». Нельзя ли сказать то же самое и об основанном на Библии «Пророке», в котором, как и в Коране, «нравственные истины изложены <...> сильным и поэтическим образом», да и о некоторых других произведениях Пушкина?

Надо отметить, что Пушкин видел в религии «источник поэзии у всех народов». Неудивительно поэтому, что в его творчестве мы находим «Подражания Корану» и «Подражания древним», «Подражания латинскому» и «Подражание арабскому», поэтические переложения Библии и переложения русских летописных сказаний («Песнь о вещем Олеге»), народных легенд («Песни о Стеньке Разине», «Песни западных славян» и т. д.). Когда Пушкин обращается к христианству, он понимает его широко, видя его единство в идее Христа, и создает такие произведения, как «Жил на свете рыцарь бедный», «Красавица», «Мадона» и «Ты Богоматерь, нет сомненья», которые с догматической точки зрения весьма сомнительны.

Особого внимания заслуживает широкое использование Пушкиным мотивов и образов античной мифологии. Конечно, нелепо предполагать, что он буквально верил в античных богов, но так же неверно думать, что античные образы в его произведениях — это просто традиционные декоративные элементы. Если в раннем творчестве Пушкина они во многом выполняли именно эту роль, то позже его обращение к античной мифологии было связано с тем, что он видел в ней замечательный источник поэзии и красоты, хотя и иного рода, чем в мифологии христианской или исламской35 . Поэтому, когда Пушкин пишет: «Веленью Божию, о муза, будь послушна», трудно сказать определенно, к кому это относится — к Христу или Аполлону, ибо каждый из них воплощает в себе идеал красоты, один — духовной, небесной, а другой — физической, земной.

В отношении Пушкина к религии есть и еще один ас-
пект — этический. Именно ему «православные» пушкинисты уделяли и уделяют больше всего внимания. В своих работах они убедительно показали, как с годами Пушкин стал переоценивать свою жизнь и свои взгляды, как с конца 1820-х годов он начал осуждать себя за то, что считал своими моральными падениями, и как он в конце жизни стремился к моральному обновлению, связывая его с религией. Эти справедливые утверждения нуждаются, однако, в уточнениях.

Дело в том, что развитие у Пушкина религиозных настроений — это, в сущности, печальное явление, потому что оно связано с мыслью не о жизни, а о приближающейся смерти. Его поздняя лирика — это по большей части прощание с жизнью, что выглядит очень странно для человека, которому едва перевалило за тридцать лет, но который ощущает себя усталым, охладевающим к жизни стариком, готовящимся к смерти. Тема смерти занимала Пушкина и раньше, особенно во время Южной ссылки. Но его стихи о смерти, написанные в то время, — это или довольно абстрактные размышления о бессмертии души, или горестные раздумья о смерти близких и любимых людей. Не то в конце 1820-х — начале 1830-х годов, когда пушкинские стихи о смерти приобретают характер личного переживания близкой кончины. Таков прежде всего «Странник», одно из наиболее религиозных стихотворений Пушкина, отражающее его настроения 1835 года, когда он мечтал об отставке и переезде в Михайловское («отчаянном побеге»), к чему по разным причинам отрицательно относились и Николай I, и жена, и друзья (прежде всего Жуковский). В «Страннике» речь идет о предчувствии скорой смерти, о неготовности к ней и о внезапном Откровении, помогающем найти «спасенья верный путь и тесные врата».

Васильев, ссылаясь на Мицкевича, справедливо полагает, что «Странник» имеет прямую связь с «Пророком», «не только потому, что в основе тематики того и другого лежат книги Священного Писания, но и потому, что оба произведения имеют текстуальную связь»36 . Между этими стихотворениями действительно много общего, но Васильев, к сожалению, не обратил внимания на существенные отличия «Странника» от «Пророка». Начать с того, что в «Страннике» говорится о «великой скорби» лирического героя, связанной с предчувствием смерти и гибели «нашего города», а в «Пророке» — о его «духовной жажде», что совсем не одно и то же (недаром Пушкин убрал из первого стиха «Пророка» слова «Великой скорбию томим»). Далее, в «Страннике» речь идет о человеке, который ищет света и спасения, будучи не готов к смерти, а в «Пророке» — о превращении человека в Пророка. И наконец, если в «Пророке» Бог велит Пророку «исполниться» Его «волей» и «обходя моря и земли, глаголом жечь сердца людей», то в «Страннике» чудесный Юноша, символизирующий ангела, призывает лирического героя бежать от людей, то есть речь идет не о «спасении» людей, а о личном спасении. Иначе говоря, лирический герой «Странника» не библейский Пророк, а обыкновенный человек, неспособный не только «жечь сердца людей», но даже убедить близких в своей правоте. Поэтому в «Пророке» возникают грандиозные образы «шестикрылого серафима» и самого Бога, в то время как в «Страннике» путь к спасению лирического героя открывает всего лишь «юноша, читающий книгу». Если верно, что в «Пророке» Пушкин изобразил Поэта и указал его миссию, то герой «Странника» вовсе не Поэт, и если в «Пророке» речь идет о жизни, то в «Страннике» — о подготовке к смерти. Поэтому вряд ли Пушкин мог написать «Странника» в 1826 году, когда он был полон сил и не думал о смерти, в то время как появление «Странника» в 1835 году не вызывает удивления37 .

Аналогичный контраст можно увидеть и при сопоставлении таких «знаковых» стихотворений, как «Элегия» 1830 года («Безумных лет угасшее веселье») и «Пора, мой друг, пора!» (1834). В первом из них Пушкин, трезво и грустно оценивая свое прошлое и настоящее, пишет:

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Метки:

Pages: 1 2

Комментарии закрыты.