google-site-verification: google21d08411ff346180.html Священномученик Василий Малахов | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Священномученик Василий Малахов

Март 23rd 2012 -

14 января 1928 года следователь вызвал на допрос заведующего избой-читальней, и он показал, что вскоре после приезда священника Василия Малахова до него «начали доноситься слухи, что... приехал батюшка, служит хорошо и говорит хорошо. Я начал прислушиваться к населению, посещавшему церковь, расспрашивать, как служит, что говорит. Работая в избе-читальне, мне приходится иметь больше дела с молодежью. Однажды девушки, придя вечером в избу-читальню, говорят мне: “Знаешь что? Поп в церкви говорил, чтобы молодежь не ходила на кино и в избу-читальню петь комсомольские песни, называл их антихристианскими”.

Был и такой случай. Староста церковный приходит в наш Половский кооператив и спрашивает у председателя: есть ли у вас дешевенькие платочки головные; на вопрос: зачем, он ответил, что батюшка хочет подарить их девушкам, которые ходят петь в церковь...

В 1926 году на Рождество – мне передавали – что Малахов в проповеди перед народом выразился так: “Мы сегодня не будем вспоминать Калининых и Червяковых, а будем вспоминать нашего дорогого Господа Иисуса Христа...”».

В начале февраля 1928 года сотрудники ОГПУ составили обвинительное заключение: «Принимая недостаточность собранных по делу доказательств для передачи дела в общесудебном порядке, но усматривая их социальную опасность... настоящее дело направить... на внесудебное разбирательство Особого Совещания при Коллегии ОГПУ...»

5 февраля 1928 года протоиерей Василий направил в Витебское ОГПУ заявление, в котором писал: «...4-го сего февраля следователем... мне было объявлено, что следствие по моему делу закончено. Объявление это явилось для меня некоторою неожиданностью, так как после третьего допроса, бывшего 6 января, я ждал еще четвертого... На четвертом же допросе я хотел сделать некоторые дополнительные показания и разъяснения.

Прежде всего я хотел выяснить вопрос об “англичанах”, о которых упоминалось мимоходом на втором и третьем допросах, причем на втором допросе мне ставилось в вину, что я “говорил об англичанах”, без указания места и времени моей речи, а во время третьего допроса уже определенно было сказано, что об англичанах я говорил на погребении... Сначала я никак не мог припомнить: к чему приплелись “англичане” в погребальной речи, но потом ночью, после третьего допроса, наконец припомнил: да, об англичанах я упоминал. Речь моя была направлена против неверия, безбожия. Приводя доказательства против неверия, я сказал между прочим следующее: “Вам говорят, что в Бога веруют только люди неученые, невежественные, а ученые в Бога не веруют. Неправда. Я сейчас могу назвать много ученых людей, которые верили в Бога; но не буду затруднять вас, укажу вам только на другие народы: немцев, англичан, американцев. Они образованней нас, а между тем в Бога веруют, особенно англичане. Как свято англичане чтут воскресные дни! Никто не работает; в праздничные дни они посещают свои церкви, а дома старшие читают святую книгу – Библию, а младшие слушают”. (Таковы были общие представления о европейцах, почерпнутые в основном из художественной литературы и давно не соответствовавшие действительности ХХ века) Так вот откуда взялись “англичане”! Интересно только, в какую концепцию поставил их в моей речи корреспондент ОГПУ?!

На третьем же допросе мне было указано на мои слова на погребении: “...будьте свидетели, что я ничего не говорил против власти”. Припоминаю, что эти слова были сказаны, однако не во время самой речи, а на дворе, после отпевания покойника. Было так: два-три человека из присутствующих обратились ко мне с предупреждением: “Батюшка, не трогайте вы этих безбожников, сделают они вам какую-нибудь беду”. На что я ответил: “Что ж! Пусть делают! Власть дала нам полную свободу вести религиозную и антирелигиозную пропаганду; я говорил против безбожия; пусть на меня клевещут; против власти я не говорил: вы сами тому свидетели”. Подобная же реплика со стороны моих слушателей и такой приблизительно ответ мой один или два раза бывали и после богослужения в церкви, когда я громил хулиганство, страсть к сквернословию, нравственную распущенность и прочее деревенской молодежи. Слушатели имели основание меня предупреждать – до меня не раз доходили угрозы части распущенной молодежи по моему адресу...

Вообще же, в результате всех следственных допросов по моему делу... я считаю долгом заявить, что считаю себя совершенно невиновным в предъявленных мне обвинениях. Доносы с места и другие данные, которые мне были предъявлены на следствии, не имеют под собой никакого фактического основания или же ошибочно понимаются... Несомненно, мои показания подтвердили бы и свидетели, которых я мог бы представить в случае судебного разбирательства моего дела...»

28 февраля 1928 года отец Василий направил новое заявление в ОГПУ: «13 декабря минувшего года я был арестован агентом Витебского ОГПУ; с того времени уже два месяца томлюсь в исправдоме, обычным порядком подвергался допросам в ОГПУ... Все это время я внимательно относился ко всему происходящему, тщательно анализировал свою минувшую жизнь в отношении ее политической благонадежности, старался проникнуть в суть предъявленного мне обвинения – и тем не менее доселе никак не мог понять: за что я арестован, в чем меня обвиняют?.. Внук и сын бедных крестьян, я на примере своих деда и отца видел произвол власти помещиков, видел многие неправды бывшего социального строя, на себе самом я испытал, как трудно было мне, крестьянскому мальчику, пробивать себе дорогу! В годы учения сколько приходилось мне переносить незаслуженных обид, проглотить горьких слез! С детства, с молоком матери в мою кровь всосались, с одной стороны, отвращение ко всякому насилию, ко всякой социальной несправедливости, социальному неравенству, с другой стороны – любовь к народу, то “демократическое направление”, которое отмечалось во мне моими недоброжелателями и часто ставилось мне на вид. Я жил и служил всегда с мыслью окончить жизнь у себя на родине, на своем родовом хуторе, среди родной природы... За тринадцать месяцев службы на родине я старался принести посильную пользу своему родному приходу. Спрос на мой труд был, и я удовлетворял его честно, соответственно своему званию и служению. Не умолкая я звал своих пасомых быть хорошими христианами и честными гражданами, чуждыми современных недостатков: нравственной распущенности, хулиганства, бандитизма и тому подобного. Особенно я звал к этому молодежь. Слово вражды, агитации против советской власти с моих уст никогда не сходило. Власть для меня всегда была “Божьим установлением”, существующим и действующим по воле Божией...

Конкретных обвинений в том, что я возбуждаю население к массовым волнениям... на следствии мне не было предъявлено. Я не считаю серьезным обвинением 2–3–4 доноса с места, будто бы я говорил, что “советской власти наступит конец”, что вообще “агитировал против власти” или что-то в этом роде. Потому что обстановка, в которой мне приписывается произнесение этих слов, в доносах на меня рисуется до того неподходящей, до того не соответствующей приписываемой ей цели, что отпадает и самая вероятность преступления! Это я разъяснил в личных показаниях, которые далеко не все были зафиксированы в следственных протоколах... это же с очевидностью могли бы показать и свидетели, коих я мог бы представить и с просьбой о вызове коих обращался к следственной власти. Что больше имеет силы: жалкие доносы 2–3–4 лиц, руководимых предвзятым предубеждением против “попа”, или голос сотен людей, свидетельствующих противное?! Я взывал и взываю к гласному разбору моего дела – света гласности я не боюсь, – но этого допущено не было. Как же? Чем мне оправдаться? За меня подал ходатайство мой приход. Этого ходатайства я не читал, однако уверен – в нем с достаточной ясностью подчеркнут характер моей деятельности в приходе, именно: на что эта деятельность была направлена – на политическую ли сторону жизни или религиозно-церковную. Все интересы мои и вся работа моя в приходе вращались в сфере жизни религиозной.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии закрыты.