google-site-verification: google21d08411ff346180.html Жены-мироносицы | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Жены-мироносицы

Апрель 27th 2014 -

Жены-Мироносицы. Виктор Попков

По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба?

И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там Его увидите, как Он сказал вам. И, выйдя, побежали от гроба; их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись.

Евангелие от Марка

ЖЕНЫ–МИРОНОСИЦЫ

В ночь с 12 на 13 ноября 1974 года «Голос Америки» передал, что в Москве коммунисты убили талантливого русского художника Виктора Ефимовича Попкова. КГБ, судя по всему, был не при чем, но смерть, действительно, выглядела странно.

Посидели с художниками в кафе. Виктор вышел, чтобы поймать такси. Увидел машину, подошел, спросил; шофер отказался ехать, а пассажир, сидящий сзади, грубо потребовал отойти. Попков ответил. Пошла перепалка, во время которой в машину сел инкассатор с выручкой, и она тронулась с места. В это мгновение прозвучал выстрел; инкассаторская уехала, Виктор Ефимович упал. Пуля пробила ему сон¬ную артерию и легкие. Вызвали неотложку – он мог бы жить. Но его долго возили по городу как преступника (!) и ни одна больница его так не приняла: он умер прямо в скорой, от потери крови.

Мама его вспоминала: «Приехала, а там уж полный дом художников. Иду по лестнице — никого не вижу. Я говорю: Где мой Виктор? – Тёть Стешь, его убили! – Насмерть? – Насмерть! Ну, я упала... Очнулась – врач стоит, сестра укол делать хочет.
— Нет, — говорю, — никаких уколов больше мне не делайте. Хочу похоронить его в добром здоровье. Я не очень-то плакала. А когда проводила, тогда уж... Хоронили с колокольным звоном. Все сама делала. Приезжали семинаристы. И они так отпевали! – Весь храм дрожал. И батюшка проповедь сколько говорил… А как привезли, пошла, в колокол ударила... Теперь несите!»

Нет, не буду стремиться.
Нет, не буду стонать.
Тихо буду смеяться,
Тихо буду рыдать.
Тихо буду любить,
Тихо буду болеть,
Тихо буду я жить,
Тиха будет и смерть.
Если будет мне счастье,
Если будет мой Бог,
Я не стану качаться,
Я найду свой порог.
Буду к людям я добрый,
Буду все я любить,
Буду в грусти смеяться,
Буду в смехе грустить.
И тебя не обижу,
Даже подлость стерплю.
Пожалей, хоть раз в жизни.
Смерть! Придешь? Я смолчу.

Виктор Попков, «О себе»

Когда началась война, отец так плакал: «Если убьют, буду все-таки один, а ты вот как?» Мама отвечала: «Ну, как Бог даст, так и буду жить». Проводили его, а с дороги письмо прислал: «Буду жив, буду писать. Убьют – до свидания навсегда. Как сумеешь, так детей и расти. Ежели что, Стеша, помни мой наказ: замуж не выходи, четверо у тебя их. Хорошего человека с четырьмя не найдешь, а с плохим намаешься. Выучи детей, если сможешь». После победы пришел солдат, который с ним был, и говорил: «Под Смоленском их разбомбили, когда они в эшелоне ехали на фронт. Звал Ефима сдаться в плен, а тот сказал: «Нет, я со своей земли никуда не пойду. Дам детям дорогу. Чтоб глаза не кололи».

Осталась одна с ребятами. На причет плакала. Тяжелая была жизнь. Работала в пекарне, растила детей, сажали картошку. Вите было девять лет, Коле одиннадцать, Тамаре четыре года. Толюшка до одиннадцати месяцев дожил и умер от дизентерии. Хороший был, уж ходил. Витя очень его жалел. Как узнал, упал на пол. Так орал – не могли остановить: «Нет, мам, не поеду! Как его в могилку опустят? Он там один останется. Я боюсь». Вот беда-то какая.

Из дневника Виктора Ефимовича: «Защищал последним из графиков. Сидел – то бледнел, то краснел, а в целом был зеленый. Рука так и лезла то почесать в голове, то тронуть нос, надувал и без того надутые желваки. Но главная задача выполнена. Последнее слово, которое нужно сказать в заключении обошлось без всхлипываний. Для матери это один из самых счастливых дней. Ей хлопали за такого сына. Она плакала, да и не только одна она. Со стороны работы выглядели, конечно, хорошо (рамы, окантовка, размер, декоративность – вот их козыри), но я то знаю, что все это сыро и не доведено до конца. Мне за них стыдно. Стыдно их показать. Такое чувство, что я обманываю всех. Это ужасно. Да хорошо, что у людей есть совесть. Совесть лучший друг и товарищ».

«Когда диплом защитил, — вспоминает мама, — его на руках качали. Цветов столько было! С директора до уборщицы – все его хвалили, как он занимался, и как он себя вел хорошо. Знал, что будет художником. Тринадцать работ было. И нигде поправок не было – все точно. И дали ему мастерскую, пять тысяч премию. Вот и пошел в гору».

Это было летом 1958-го. Три из его тринадцати выпускных линогравюр сразу взяла Третьяковка. «Комсомольская правда» напечатала роскошный отзыв с фотографией – так что он плакал, когда читал; а за ней – и другие газеты. А потом была юбилейная выставка ВЛКСМ, с новыми статьями и премией: «Волны щемящей радости сжимали сердце» и «приятно щекотали самолюбие».

Необходимо выделить серию «Транспорт» Виктора Попкова. Не фантазируя, стремясь к предельной достоверности того, что он изображает, художник раскрывает поэзию свободного труда советского человека. Огромную роль в его листах играет индустриальный пейзаж, усиливающий их эмоциональную выразительность и, вместе с тем, подчеркивающий бодрость, здоровье и трудовой энтузиазм людей.

журнал «Художник», №1, 1959 год

Историки назвали это время «эпохой принудительного инфантилизма» – вся страна, не имевшая права на мысль, должна была участвовать в массовых затеях и играть в «коммунистическое завтра». Как лучший выпускник, по путевке комсомола, Виктор едет в Сибирь на строительство Братской ГЭС. Для него это был этап, когда он из графика хотел стать живописцем. «Научиться рисовать, как Репин, я могу. Так же нарисую и бабу, и лысину, хоть по ней щелчком бей, но я выше Репина не буду. Что мне это даст?»

Он искал и нарочно писал на лаке, чтобы не переделывать. И ещё очень хотел, чтобы вслед за гравюрами в галерею отправились и его полотна. «А то вот вы все о цветах говорите, — заявлял он друзьям, — А где ваши работы? А моя – в Третьяковке!»

Картину «Строители Братска» действительно взяли в музей, но критики, художники и даже власти были холодны. Те же журналы «Художник» и «Искусство» назвали его сюжет старым штампом, а композицию надуманной. И никто из близких его не похвалил.

Мои работы – очень в лоб, в них просто все (как плакат), упрощенно и однопланово. Добиться сложности и мудрости, и чтоб не только были острые пятна и мысль, а чтоб в одной работе много разных достоинств, одни из которых сразу видны при беглом взгляде на картину, а другие будут заметны во второй и третий раз. У меня они пока выдерживают первое смотрение, то есть – что есть на поверхности холста сразу видно – и больше ничего нет.

Виктор Попков

Официальная реакция на «Братскую ГЭС» была для него первым ударом. До этого он говорил так: «Я какую дрянь ни сделаю, у меня всё покупают!» Тогда, на волне «оттепели» в комитет по присуждению Государственных и ленинских премий пригласили молодых писателей, художников, Ульянова с Баталовым, и Виктора Ефимовича. Председатель всего этого дела, Вучетич, говорил: «Ты держись к нам поближе», но он, отчасти от «головокружения», как-то не спешил сближаться. Однажды проголосовал за кандидатуру Солженицына, после чего Вучетич поймал его в коридоре и открыто сообщил, что если Попков не будет голосовать как скажут, его раздавят как клопа.

Потом его пробовали завербовать в КГБ. Он ответил, что очень уважает «органы», но много пьёт и наверняка выдаст государственную тайну. А потом была у него выставка, в день открытия которой он обнаружил на дверях замок, а рядом – сорванную афишу. Сказали, что был «звонок». Он полез разбираться, и, в конце концов, народ пустили, но статьи были разгромные.

Он написал завещание, положил на стол и вышел в сад, тогда они жили в Молочном переулке. Тесть заволновался: что-то Виктора долго нет, и тоже вышел. А зять на яблоньке висит. Иван Павлович бросился в дом, схватил нож на кухне и перерезал веревку. Еле-еле откачали. Тёща ругалась: «Разве можно вешаться?!» А он отвечал тестю: «Мать меня родила, а Вы... подарили вторую жизнь».

Ах, эта трезвость проклятая. Но, кстати, она – трезвость плодовита работами. Мещане и старики так живут, как ясно. Ведь вся жизнь у всех такая. Все, что угодно, но хотя бы знать об этом, хотя бы иногда мучиться. Или ты будешь рисовать флаг и получишь сегодня зарплату, купишь матери хлеб; или ничего не получишь, но будешь творить, как хочешь. Хочется подольше не садиться на мель уюта, покоя, довольства – и как результат – борьба за все это. Вот тут-то и становишься сволочью.

Виктор Попков

«Не знаю, как на Западе, — пишет он, — а у нас уход в самого себя необходим. И это не уход, а приход к себе, а коль ты человек, то значит, что ты и возвращаешься к человеку, и человек становится главным, если даже на картине его нет». Он стал писать пейзажи с храмами и ездить по деревням с друзьями – говорил: «Голгофу ищу». И вот однажды побывал на Севере, на реке Мезень. Славные места – не терпят фальши.

Стало ясно, что так просто от Мезени мне не уйти. Самое дорогое в моей прошлой жизни живет сейчас там. То ли я задремал, то ли забылся, но вдруг, очнувшись, ясно увидел всю сцену, которая сдвинула и время и пространство, и их жизнь, и мою, и жизнь погибших дорогих людей, и моего отца в 36 лет убитого, и мою несчастную мать, и весь трагический смысл происходящего. Боже мой! Ведь во всей избе только они – обиженные войной в самую молодость – теперь уже старухи-вдовы. И только я, случайный человек, один свидетель их бабьей проклятой одинокой доли. Да как же так, да почему они одни, а где их мужья, где дети, где счастье, на которое они имели полное право? Где все это?

Три года он носил в себе их мысли, образы... и открыл часовнях Севера удивительную вещь: ни разум, ни воля, ни какие убеждения не могут победить смерть. Только любовь может объявить ей войну. И выстоять.

Когда же шли они возвестить ученикам Его, и се Иисус встретил их и сказал: радуйтесь! И они, приступив, ухватились за ноги Его и поклонились Ему.

Евангелие от Матфея

Мама вспоминала: «В Велегоже его все уважали (это где он картину «Хороший человек была бабка Анисья» рисовал). Мужики-пьяницы стали его ревновать: «Мы тебя убьем, — говорили, — наши жены к тебе ходят!» «Вы дураки, — отвечал, — Жены у вас хорошие. Вам пить не надо».

У одного мужика было трое детей. Ну, жена пришла вся в крови и говорит: Виктор Ефимович, что делать? Убивает, прям, насмерть меня». – «Я тебе вот что посоветую. Ты вот сейчас не ходи к нему, а поезжай к матери и не показывайся три дня». И она ушла к матери. Он ее так искал. Приходит к Вите и говорит: «Что мне теперь делать?» — «Ну, вот, ты говорил, что жена ко мне ходит, теперь сам пришел. А зачем ты ее так избил-то? Ведь это хозяин свою собаку и то так не бьет. Она приходила и сказала: «Пойду под поезд брошусь». Он так плакал и говорит: «Если б она только вернулась! Не только бить не стану. В рот капли не возьму никогда!» Через три дня она вернулась. Он так обрадовался и не стал пить.

Когда Витюшка получил мастерскую, приехал и забрал меня. Бывало, как дверь открывает: «Щами пахнет и матерью пахнет! Мне теперь ничего не надо!» Как приеду, он звонит: «Мам, ты мне нужна, приходи» – «Чего, Вить?» — «Мам, благослови меня». А у него уж три холста приготовлены. Благословлю его… Потом: «Витюшк, иди отдохни» — «Нет, пойду подумаю» — «Ну что ж ты будешь думать?» — «Нет, мам, Пушкин не столько работал, сколько думал».

Не осенний мелкий дождичек
Брызжет, брызжет сквозь туман:
Слезы горькие льет молодец
На свой бархатный кафтан.
«Полно, брат-молодец!
Ты ведь не девица:
Пей, тоска пройдет!
Пей, пей, тоска пройдет!

Эта песня Дельвига и Глинки была у Попкова любимой. Ему думалось, что и Пушкин, одинокий, покинутый, должен был её очень любить; поэтому и картину о нём он решил назвать «Осенние дожди». Он задумал ее одновременно с «Бабкой Анисьей» и писал столько же – почти семь лет. Все время читал Пушкина, даже фрак одевал, и цилиндр, писал стихи и все время думал над тем, как должен приготовить себя человек, чувствующий скорую кончину. И снова ничего не находил другого: он должен идти навстречу всем ветрам, и отдавать себя, и любить.

«Наша часть под Смоленском. Бои тяжелые. Стеша, передай Чувилкиной Маше, что Федор погиб. Вчера его подобрали еще живым. Умер при мне. Стеша, сейчас в бой. Поцелуй крепко Томочку, Витю, и Колю. Допишу после боя». Эти последние слова отца Виктор написал на наброске автопортрета. Как-то пожилой человек разыскал его и рассказал, как умер Ефим Акимович: израненный осколками, он нёс на себе товарища; донес и скончался от потери крови. Тогда Виктор Ефимович попросил у тестя шинель и все время в ней ходил по двору. Вначале изобразил себя в шинели обнаженным с раной, как у Христа. Но потом дописал свитер: «Что-то я о себе много понимаю. Разве так можно?» Он целый день работал, а вечером так и пришел к другу, в шинели на голое тело; опустился на пол и сказал: «Знаешь, я сегодня рисовал и плакал».

На выставке в Манеже «Шинель отца» не включили в экспозицию. «Ботинки, мол, на автопортрете иностранного производства». Виктор Ефимович пришел пораньше, перед самым вернисажем, снял какую-то картину со стены и повесил свою: на открытии же никто не будет устраивать скандал! Так она и осталась. Но среди прессы и друзей никто не высказался – боялись. Похожая история была с «Бабкой Анисьей», когда она чудом появилась на выставке в конце октября 1974 года. Все понимали, что это грандиозное философское полотно. И молчали.

Панихиду московские художники во что бы то ни стало решили устроить гражданскую панихиду на Кузнецком мосту. Тут же позвонил какой-то генерал: «Вы что там, все с ума посходили?! Как это вы в центре Москвы собираетесь бандита хоронить?» — «Мы хороним человека, ставшего жертвой несчастного случая». МОСХ был тверд, и власти вынуждены были отступить, взяв обещание не устраивать демонстраций. В верхних комнатах Союза, на всякий случай, сидело целое отделение милиции, но оно не понадобилось.

Было огромное стечение публики. Прощались торжественно и тихо. На сцене стоял гроб, а рядом – «Бабка Анисья» и «Осенние дожди». У тёти Стеши всё никак не шел из головы её недавний вопрос: «Почему Пушкин-то у тебя больно бледный, сынок? Болен никак?» А он не знал тогда, что и ответить, сказал только: «Худо ему, мама, очень худо...»

Мы заехали в бывшее имение Гончаровых. Постояли у дуба, под которым любил отдыхать Пушкин, спустились к реке. Перед стенами монастыря большой мелководный пруд с лягушками. Он много ходил, смотрел, думал. Через некоторое время я захотел посмотреть, как пишет художник, и был поражен тому, что увидел: вместо заросшего пруда и облупившихся стен соборов, я увидел сказку. Огромный океан на горизонте сливается с радужным небом, над островом белые чайки, а сам монастырь превратился в сказочный город. Я понял, может быть, самое важное в творчестве. Это был 1974 год.

из воспоминаний Юрия Попкова, племянника Виктора Ефимовича

Оставьте комментарий!