google-site-verification: google21d08411ff346180.html Христианская философия брака | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Христианская философия брака

Июль 17th 2016 -

Но это зеркало, в котором любящие супруги ви­дят один другого, имеет одну особенность. Оно от­ражает только их хорошие стороны, скрывая плохие и представляя их друг другу, как бы в каком сия­нии. И вот, по Златоусту и блаженному Августину, это-то сияние, эта «благодать» или «неизреченная слава» лучше всякой одежды, всякого украшения облекала наших прародителей в раю и отчасти об­лекает любящих супругов и теперь[116]. Много можно найти на эту тему и в изящной литературе.

«После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание того, что он недурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене. В себе он чувство­вал обычно все хорошее и дурное смешанным и затемнявшим одно другое. Но на жене его отража­лось только то, что было истинно хорошо; все же не совсем хорошее было откинуто. И отражение это произошло не путем логической мысли, а другим, таинственным, непосредственным отражением»[117].

И не духовные лишь, но и физические совер­шенства, физическая красота являются предметами этого созерцания. Вопреки довольно распространен­ному мнению, отношение христианства к физичес­кой красоте самой по себе безусловно положитель­но. Источник красоты оно видит в Самом Боге. «Красота на земле, — пишет Афинагор, — возника­ет не сама собою, а посылается рукою и мыслью Божией»[118], а Ерма, святитель Климент Римский и Тертуллиан дают метафизическое обоснование для признания высокого достоинства человеческой кра­соты, уча, что муж и жена созданы по образу Хри­ста и Церкви. «Соразумность всех частей тела так велика, — пишет блаженный Августин, — так эти части соответствуют одна другой прекрасною про­порциональностью, что не знаешь, больше ли при сотворении тела имела место идея пользы, чем идея красоты»[119]. Не раз повторяет он, что, в частности, и женская красота ниспосылается Богом[120].

«Святая святых» Библии — Песнь песней — есть восторженный гимн женской красоте. Если аскети­ческие творения указывают на великую опасность для человека от нее возникающую, то это столь же мало может говорить против положительной оцен­ки красоты самой по себе, как опасность солнечно­го света для больных глаз. Но у человека духовно здорового отношение к женской красоте не долж­но быть отношением стоической атараксии, безраз­личия, а должно быть отношением высшей отзыв­чивости. «Некто, воззрев на красоту, — читаем мы в «Лествице» святого Иоанна Лествичника, — весьма прославил за нее Творца и от одного взгляда погру­зился в любовь Божию и источники слез»[121].

Мы уже видели, что в браке стороны соединяют­ся в теснейшем вышеличном единстве. Поэтому-то духовные и физические совершенства другого ощу­щаются в браке не как что-то чужое, внешнее, по­стороннее нам, а как что-то близкое нам[122], что-то такое, участником чего являемся и мы сами через это вышеличное единение. Ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе (1 Кор. 11, 11),— учит апостол Павел.

И это именно сознание принадлежности нам со­вершенства, созерцаемого нами в другом, вызывает чувство достигнутой полноты бытия, чувство радо­сти и блаженства. «Любовь, обладающая и пользу­ющаяся своим предметом, есть радость»[123], — пишет блаженный Августин. Таким именно чувством и были продиктованы уже первые сообщенные нам Библией слова человека — первые объяснения в любви, первая поэзия во всемирной истории: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей;Она будет называться женою, ибо взята от мужа (Быт. 2, 23). И «эти слова Адама, — пишет святой Астерий Амасийский, — были общим признанием, высказанным от лица всех мужчин всем женщинам, всему женскому роду. Его слова обязывают всех прочих. Ибо то, что в начале произошло в этих первозданных, перешло в природу потомков»[124].

По библейскому воззрению, разделяемому в ос­нове всем человечеством, брак — это остаток рая на земле, это тот оазис, который не был уничтожен великими мировыми катастрофами, не был осквер­нен ни грехом первых людей, не был затоплен волнами всемирного потопа, как свидетельствуют канонические и богослужебные книги Православной Церкви[125].

Поэтому-то всегда брак, как в Ветхом, так и в Новом Завете, является синонимом радости. Возра­дуемся и возвеселимся... ибо наступил брак Агнца... Блаженны званые на брачную вечерю Агнца (Откр. 19, 7, 9; Мф. 25, 1—13). Наоборот, как показатель вели­чайшей скорби является пророчество: и голоса же­ниха и невесты не будет уже слышно в тебе (Откр. 18, 23). И к такому сознанию библейские предпи­сания приспособлялись даже в опасное время вой­ны. Если кто взял жену недавно, — читаем во Вто­розаконии, — то пусть не идет на войну и ничего не должно возлагать на него. Пусть он остается свобо­ден в доме своем в продолжение одного года и пусть увеселяет жену свою (Втор. 24, 5).

Святой Амвросий Медиоланский подчеркивает, что только жена была создана в раю, тогда как сам Адам создан вне рая, в Едеме[126]. Блаженный Авгус­тин так описывает внутреннюю жизнь первых лю­дей: «Существовала любовь безмятежная к Богу и любовь взаимная супругов, живших в верном и ис­креннем сообществе, а вследствие этой любви великая радость, так как предмет любви не переставал быть предметом наслаждения»[127].

«Сколько бы ни были нам полезны бессловес­ные, — пишет Златоуст, — но помощь, оказываемая женою, гораздо превосходнее... Жена — целое, со­вершенное и полное существо, может и беседовать и в силу единства природы доставлять великое уте­шение. Ведь для его (мужа) утешения и создано это существо»[128]. Даже ригорист Тертуллиан не находит слов для описания счастья брака[129].

И православный чин венчания постоянно гово­рит о браке как великой радости: «О еже возвеселитися им»... «Да прийдет на ня радость оная»... «Возвеселиши я радостию»... «Возвеселися якоже Ревекка, веселящися о своем муже»... «Соединяясь в радость сию»...

Если мы от древнехристианской обратимся к бо­лее новой литературе народов с давней и глубокой христианской культурой, то увидим, что и здесь брачная любовь переживается как высокое религи­озно-нравственное чувство. «Брак есть истинное небесное, духовное и божественное состояние... Супружеская любовь есть великая литургия» («ein groBes hohes Gottes Dienst»)[130], — пишет Лютер.

Великий христианский писатель Англии с ее вы­соким семейным укладом Диккенс как-то невольно прерывает свое повествование восторженным гим­ном брачной жизни: «Очаг, который она (жена) ос­вятила своим присутствием, который без нее был лишь простой грудой кирпичей и ржавого железа, а с нею стал алтарем твоего дома, алтарем, где, забы­вая будничные заботы, откинув себялюбие и все мелкие страсти, ты ежечасно приносил чистую жерт­ву уравновешенной ясной души, безграничной веры и переполненного любовью сердца, так что дым твоего бедного очага возносился к небу благоухан­нее всех драгоценных фимиамов, что несутся пред алтарями самых пышных храмов на земле»[131].

Мы уже видели, что благодати Божией брак не был лишен ни в иудействе, ни в язычестве. И здесь часто брачная любовь достигает религиозной высо­ты. Недаром молитвы христианского венчания вспо­минают лишь примеры ветхозаветной брачной жиз­ни. Уже давно историки еврейской литературы и богословы спорят о значении книги «Песнь Песней». Для одних это просто любовная поэма[132], для других это «святое святых Библии» и таинственное изображение Церкви Христовой. И те, и другие правы, ибо, в силу выясненного метафизического сходства семьи и Церкви, на высотах идеальной любви границы между браком и Церковью снима­ются и непорочная чистая невеста Соломона Суламифь является образом невесты Христовой.

До каких религиозных высот доходила любовь в мире языческом, показывает хотя бы «Алцеста» Еврипида, этот гимн в честь чистой, абсолютной, не разрушаемой даже смертью моногамии[133], заканчива­ющейся пророчеством об Искупителе в образе вы­водящего из ада Алцесту Геркулеса.

Итак, чувство радости и блаженства, чувство до­стигнутой полноты бытия свойственно вообще вся­кому идеальному браку. Но если так, то и психоло­гически единение супругов в любви есть последняя цель, которая исключает вопрос о каких-либо даль­нейших целях, раз эта любовь дает чувство полно­ты бытия, достижения цели всех стремлений. По­этому-то идеальная любовь непременно сопровож­дается сознанием ненужности каких-либо перемен, сознанием своей вечности. Любовь ощущается все­гда как вечная, хотя бы жизненный опыт говорил другое. «О, я хотел бы вечно жить»[134], — говорит сам Дон-Жуан, охваченный любовью к донне Анне.

Лермонтов отказывается от любви, если «вечно любить невозможно».

И это чувство мы находим как в иудействе, так и в язычестве. «Крепка как смерть любовь», — чи­таем мы в ветхозаветном гимне любви (Песн. 8, 6). Любовь никогда не перестает, хотя... знание упразд­нится (1 Кор. 13, 8), — вторит Ветхому Завету гимн любви новозаветный.

«Брачная любовь есть сильнейший тип любви, — пишет Златоуст. — Сильны и другие влечения, но это влечение имеет такую силу, которая никогда не ослабевает. И в будущем веке верные супруги без­боязненно встретятся и будут пребывать вечно со Христом и друг с другом в великой радости». «Perenne animus, поп corpus coniugium facit» — «брак вечно творит дух, а не тело», — от лица языческого мира возвещает Публий Сир.

Мы видели, что брачная любовь, поскольку она соединена с сознанием единения с предметом люб­ви, есть радость. Но есть в любви и другая, траги­ческая сторона, и притом свойственная ей не по каким-либо внешним обстоятельствам, а по самому ее существу. Христианская брачная любовь есть не только радость, но и подвиг, и не имеет ничего об­щего с той «свободной любовью», которая по рас­пространенному легкомысленному взгляду, должна заменить будто бы устарелый институт брака. В любви мы не только получаем другого, но и всеце­ло отдаем себя, и без полной смерти личного эго­изма не может быть и воскресения для новой вы-шеличной жизни. Признавая бесконечную ценность за объектом любви, любящий в силу этого призна­ния не должен останавливаться ни перед какой жертвой, если она нужна для блага этого объекта и для сохранения единства с ним. Вообще христиан­ство признает только любовь, готовую на неограни­ченные жертвы, только любовь, готовую положить душу за брата, за друга (Ин. 15, 13; 1 Ин. 3, 16 и др.), ибо только через такую любовь отдельный че­ловек возвышается до таинственной вышеличной жизни Святой Троицы и Церкви. Такова же долж­на быть и брачная любовь. Христианство не знает иной брачной любви, кроме любви, подобной люб­ви Христа к Своей Церкви, Который предал Себя за нее (Еф. 5, 25). И Златоуст в своих вдохновенных толкованиях на эти слова Священного Писания[136] учит, что муж не должен останавливаться ни перед каким мучением и даже смертью, если это нужно для блага жены. «Я считаю тебя драгоценнее души своей», — говорит муж жене у Златоуста. «Совер­шенная» брачная любовь, испрашиваемая в чине обручения[137], есть любовь мученическая, и глубокий смысл заключается в том, что в православных хра­мах в чин венчания входит церковная песнь «Святии мученицы».

Но жертвенность брачной любви должна идти еще далее, идти до пожертвования не только мате­риальными благами, но и благами нравственными, духовными, и даже несомненная нравственная опасность брачного союза для одного из супругов не дает права расторгать его. В том же месте, где слово Божие требует от супругов, чтобы любовь их была такой же, как и любовь Христа к Своей Церкви, говорится, что Христос предал Себя за Церковь именно для того, чтобы освятить ее и представить ее Себе не имеющей ни пятна, ни по­рока, а следовательно, Христос признал Своей не­вестой Церковь, которая имела пятна и пороки. Та­ким образом, христианская брачная любовь вклю­чает в себя не только готовность отдать свою жизнь для другого, но и готовность взять на себя его нравственные недостатки. Характерно, что апостол Павел, дозволяя в смешанном браке развод нехристианской стороне, чуждой христианского по­нимания любви, не дозволяет его стороне христи­анской (1 Кор. 7, 13, 14), любовь которой должна освятить и нехристианскую сторону, и, конечно, учение католических канонистов о «privilegium Paulinum», то есть праве супруга-христианина рас­торгнуть брак с нехристианской стороной, являет­ся прямой противоположностью подлинного уче­ния Апостола Павла. Та же мысль о взятии на себя недостатков другого в браке лежит и в основе со­ветов Апостола Павла о родовой жизни супругов (1 Кор. 7, 1-7).

«Я беру тебя,— говорится в одном древнем за­падном чине венчания, — беден ли ты или богат, здоров или болен, добр или зол». Хорошо выража­ет эту мысль один английский поэт:

I ask, I care not

If guilt is in thy heart

I know that I love thee

Whatever thou art[138].

Таким образом, метафизическое единство супру­гов представляется важнее даже нравственных цен­ностей, и для оценки достоинства брачной жизни существует критерий, отличный от обычной морали, критерий не аморальный, а сверхморальный.

И я знаю, взглянувши на звезды порой, Что взирали на них мы, как боги с тобой, У любви есть слова, те слова не умрут, Нас с тобой ожидает особенный суд:

Он сумеет нас сразу в толпе различить, И мы вместе придем, — нас нельзя разлучить[139].

Метафизическое значение брачной любви как соединения в одно вышеличное бытие и ее беско­нечная жертвенность связаны с ее другой чертой — ее абсолютной исключительностью. В целом может быть только две половины, и потому абсолютная моногамия является не только христианским иде­алом, но даже и нормой брака. Все виды много­брачия не только одновременного (bigamia simul-tanea)[140], но даже и последовательного (bigamia suc-cessiva) безусловно исключаются Церковью. В древ­ней христианской письменности эта идея выраже­на очень определенно и даже резко, доходя до того, что некоторые древние писатели не хотят даже признать повторные браки браком, а называ­ют их «благовидным или тайным прелюбодеяни­ем»[141], «видом прелюбодеяния»[142], «ненаказанным блудом», «нечистотой в церкви»[143], как потому, что они «идут вопреки определению Божию, так как Бог вначале сотворил одного мужа и одну жену» (Афинагор), так и потому, что они не отвечают строению Церкви, «не имеющей скверны и поро­ка», и «изгоняют нас из Церкви и Царства Божия»[144], соединены с потерей «нормы таинства»[145], так же, наконец, и по моральным мотивам, ибо новый брак доказывает, что в первом браке супруг не имел той безграничной любви, которая требует­ся христианским учением, так как, вступая в но­вый брак, супруга отделяется от своего первого супруга, и новый брак всегда является некоторой изменой в отношении к первому[146].

«Брак по природе один, как одно рождение и одна смерть, — отвечала сестра святителя Григория Нисского, святая Макрина, когда по смерти жени­ха ей предложили выйти замуж за другого, — жених мой жив в надежде воскресения, и было бы нехо­рошо не сохранить ему верности»[147]. Более поздние памятники говорят о повторных браках уже в смяг­ченных тонах, но основное церковное учение осталось неизменным: норма брака — это его абсолютное единство, а повторение брака допустимо лишь как средство для избежания худшего — разврата, как своего рода лекарство.

И учение это выразилось в целом ряде канонов Православной Церкви. Допуская повторные браки мирян. Православная Церковь не равняет их с первым, «девственным» (ό γάμος παρθενικός) бра­ком. Прежде всего она ограничила повторяемость брака лишь тремя случаями, и когда один импера­тор (Лев Мудрый) женился в четвертый раз, Цер­ковь долго не признавала действительность его брака, хотя он был нужен в государственных и династических интересах. И продолжительная тяже­лая борьба между Церковью и государством из-за этого брака закончилась актом, категорически за­прещающим четвертый брак на будущее время (Кормчая. Гл. 52). Затем долгое время Церковь не только запрещала венчание второбрачным, но даже и присутствие священника на брачном пире (Неокесарийского собора правило 7-е), а позднее хотя и ввела чин освящения повторных браков, но бо­лее сходный с чином покаяния, чем с торжествен­ным чином венчания, испрашивая второбрачным «мытарево обращение», «слезы блудницы», «раз­бойника исповедание», «покаяние от всего серд­ца»[149]. Да и самих брачующихся каноны Православной Церкви рассматривают как грешников и нака­зывают при вступлении во второй брак одно­годичной или двухгодичной епитимией, а при вступ­лении в третий брак— трех- и даже четырехгодич­ной[150].

Примиряясь, так сказать, скрепя сердце, с по­вторными браками мирян, Православная Церковь абсолютно запрещает их тем, кто должен служить примером для остальных в осуществлении нормы церковного учения, — своим священнослужителям, и, несмотря на вековую борьбу против этого запре­щения, оно и до настоящего времени остается обязательным в большей части христианского мира, везде, где существует учение о священстве как о та­инстве. Церковная история сохранила нам интерес­ные факты, свидетельствующие о строгости этого запрещения.

Вот, например, рассказ, достоверность которого стоит вне сомнений, так как она засвидетельствова­на тремя современниками, близко стоявшими к участникам события[151].

В 614 году, вследствие недостаточного разлития Нила и нашествия персов, в Александрии наступил страшный голод. Патриарх Иоанн Милостивый, действительно милостивый, истратил на помощь го­лодающим не только все личные средства, но и богатую патриаршую казну (около двух миллионов долларов в современной валюте). И вот в самый тяжелый момент один александрийский богач про­сит посвятить его в скромную должность дьякона, обещая дать на пропитание голодного народа сто восемьдесят фунтов золота и две тысячи мер хлеба. Но богач состоял во втором браке, и не знавший никаких границ в деле благотворительности патри­арх дал в этом случае категорический отказ:

«Мне кажется, лучше погасить солнце, чем нару­шить божественный закон», — сказал он. Его твер­дость была вознаграждена. Вскоре в Александрию пришли корабли с хлебом.

Через тысячу лет нечто подобное произошло в Православной Церкви в Польше. В 1633 году под влиянием протестантских идей, польская шляхта потребовала от знаменитого православного догмати-ста киевского митрополита Петра Могилы разреше­ния второбрачным быть священниками и получила от него столь же категорический отказ, как и алек­сандрийский богач.

«Если бы явился ангел с неба, то и тогда бы я не мог, вопреки определениям вселенских соборов и святых отцов, рукоположить второбрачного».

Даже в самом разрешении повторения брака нельзя видеть отступления от принципа абсолют­ной моногамии. По глубокой и тонкой мысли блаженного Августина, всякий брак сам по себе есть благо, и Церковь при повторении брака осуж­дает не новый брак, а ту настроенность, при ко­торой он явился нужным, осуждает нарушение верности в отношении к первому браку «Апос­тол, — читаем мы у Августина, — говорит, что вдо­вы, желающие вступить в брак, подлежат осужде­нию, и тотчас же объясняет, почему подлежат осуж­дению: не за второй брак, а за то, что отвергли прежнюю веру (1 Тим. 5, 12), чтобы было ясно, что осуждается воля, которая не выполнила свое­го долга, безразлично, наступит ли за этим брак или нет»[152].

Другими словами, новый брак доказывает, что задача полного единения в предшествующем не была достигнута, что предшествующий брак не был браком в христианском смысле, но отсюда еще во­все не следует, что и новый брак не будет осуществлением брачного идеала, и второй брак, являю­щийся таковым в глазах общества, может стать для самих супругов, в сущности, первым, так как пер­вый на самом деле браком не был.

Но если так, то каждый человек может быть в истинном христианском браке только один раз в жизни, и только такой истинный брак имеет значе­ние и для вечности, когда, говоря словами Злато­уста: «супруги будут пребывать вечно со Христом и друг с другом в великой радости»[133].

Однако отсюда вовсе не следует и того, что из нескольких браков одного лица, хотя один должен быть непременно признан истинным, признан кле­точкой в организме вечной Невесты Христовой Церкви. Наоборот, всякое повторение брака указы­вает именно на такой духовный облик известного лица, который делает все менее и менее вероятным достижение им высокой и трудной цели брака, тре­бующей всецелой отдачи себя другому, почему Православная Церковь, с одной стороны, не допус­кает второбрачных, как плохих служителей малой церкви — семьи, быть служителями Церкви великой, не допускает их до священнослужения, а с другой — ограничивает повторяемость брака. Очень часто все брачные союзы известного лица оказываются лишь тем «деревом, сеном и соломой», которые должны сгореть в огне страшного суда (1 Кор. 3, 12, 13), а не тем золотом и драгоценными камнями, из кото­рых будет создан Небесный Иерусалим (Откр. 21, 11—21), как, например, все пять мужей Самарянки, по суду Христа, не бьыи ее истинными мужьями (Ин. 4, 17-18)[154].

Быть может, многое из того, что писали мы в этой главе, производит впечатление какой-то чрез­мерной идеализации и даже нежизненности, далеко расходящейся с тем, что говорит о браке его исто­рия и еще более повседневная жизнь. Но ведь мы сказали далеко еще не все, что нужно сказать. Ре­лигиозная интуиция не только предначертывает нам идеал брачной жизни, но и объясняет нам и то, почему так редко выступает в своем чистом виде и еще реже достигается истинная цель брака и отку­да идет извращение брачной жизни.

Раскрытию этого вопроса и будут посвящены следующие главы.

Метки: ,

Pages: 1 2 3 4 5

Комментарии закрыты.