google-site-verification: google21d08411ff346180.html О младенцахъ, преждевременно похищаемыхъ смертію. Свт. Григорій Нисскій | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

О младенцахъ, преждевременно похищаемыхъ смертію. Свт. Григорій Нисскій

Январь 24th 2012 -

Къ Іерію.

Тебѣ, доблестный мужъ, всѣ витіи и словесники покажутъ, конечно, силу въ словѣ, пускаясь, какъ бы на поприще какое, на описываніе множества чудныхъ дѣлъ твоихъ; потому что какой-либо важный и обширный предметъ, о которомъ и слово бываетъ высоко, возвышаемое величіемъ дѣлъ, когда предложенъ онъ сильнымъ въ словѣ, обыкновенно дѣлаетъ рѣчь какъ-то еще болѣе велегласною.

Но мы, подобно устарѣвшимъ конямъ, оставаясь внѣ поприща, на которомъ состязуются, напряжемъ только слухъ къ состязаніямъ произносимыхъ о тебѣ рѣчей, не достигнетъ ли до насъ какой либо звукъ отъ слова, летящаго на стремительной и быстрой колесницѣ, при описаніи чудныхъ дѣлъ твоихъ. Поелику же бываетъ, что конь, хотя по старости остается внѣ ристалища, но нерѣдко топотомъ скачущихъ возбужденный къ ретивости, поднимаетъ голову, смотритъ, какъ готовый къ ристанію, дышетъ раздраженно, часто двигаетъ ногами, ударяя копытами въ помостъ, и одна только ретивость у него къ ристанію, а сила бѣжать давно истощена временемъ; подобнымъ сему образомъ и наше слово, по старости не входя въ состязаніе и уступая поприще сильнымъ ученостію, показываетъ тебѣ одно усердіе, съ какимъ желалъ бы подвизаться за тебя, если бы и мои силы процвѣтали, какъ и у тѣхъ, которые нынѣ стали сильны въ словѣ. Доказательство же усердія моего состоитъ не въ томъ, чтобы повѣствовать чтó-либо о твоихъ дѣлахъ; ибо въ этомъ едва-ли успѣетъ сильное и напряженное слово, и не останется много ниже достоинства истолковывая эту необъяснимую стройность нрава, срастворенную изъ противоположностей. Какъ природа, нависшими бровями отѣняя чистый блескъ лучей, доставляетъ глазамъ срастворенный свѣтъ, такъ что пріятнѣе дѣлается сіяніе солнца, соразмѣрно потребности срастворяемое тѣнію бровей: такъ степенность и высокость нрава, соединенныя въ мѣру съ смиренномудріемъ, не отвращаютъ отъ себя взоровъ взирающихъ на это, но дѣлаютъ, что смотрятъ съ удовольствіемъ, такъ что и блистательность стененности не помрачается, и утаеваемое внутри не пренебрегается за смиреніе, но въ чемъ либо одномъ изъ этого равно усматривается и другое, — въ высокомъ простота, и наоборогъ въ смиренномъ степенность. — Пусть другой описываетъ это, и воспѣваетъ многоочитость души: власамъ на главѣ равночисленны, можетъ быть, душевныя очи, всюду равно быстро и вѣрно видящія, такъ что и далекое усматриваютъ, и о близкомъ не остаются въ невѣдѣніи, учителемъ полезнаго не ждутъ себѣ опыта; а напротивъ того, одно провидитъ очами надежды, другое знаетъ по памяти, а иное обозрѣваетъ въ настоящемъ, и все это въ совокупности, не смѣшивая, приводитъ въ исполненіе на всѣ таковыя дѣйствія примѣнительно раздѣляющійся умъ.
Досточтимому же богатству нищеты да дивится опять, кто въ нашъ вѣкъ умѣетъ подобное сему вмѣнять въ похвалу и чудо. Но, можетъ быть, если не было сего прежде, то нынѣ ради тебя процвѣтетъ любовь къ нищетѣ, и вмѣсто многоталантныхъ плинѳъ Крезовыхъ ублажено будетъ то, что самъ ты уподобился плинѳѣ: ибо кого столько блаженнымъ показали суша и море, снабжающія тѣмъ, что доставляютъ, сколько блаженною показало твою жизнь нерасположеніе къ вещественному изобилію? Какъ очищающіе съ желѣза ржавчину дѣлаютъ его свѣтлымъ и серебристымъ: такъ у тебя лучь жизни сталъ явственнѣе, непрестанно съ рачительностію очищаемый отъ денежной ржавчины. Пусть предоставлено будетъ и это сильнымъ въ словѣ, а также и то, какъ хорошо знаешь, что въ нѣкоторыхъ случаяхъ славнѣе брать, нежели быть чистымъ отъ взятокъ. Ибо позволь мнѣ съ дерзновеніемъ сказать, что не всякія взятки ты презираешь; но до чего изъ бравшихъ прежде тебя никто не могъ еще коснуться, за то одинъ хватаешься обѣими руками: ибо вмѣсто какой либо одежды, или невольниковъ, или денегъ, берешь самыя души человѣческія, и слагаешь ихъ въ сокровищницу любви. Пусть изображаютъ это словесники и витіи, которые въ украшеніе себѣ ставятъ красно описать чтó-либо подобное; а наше старческое слово въ такой только мѣрѣ движется, чтобы, идя шагъ за шагомъ, рѣшить твоею мудростію предложенную намъ задачу: чтó надлежитъ знать о похищаемыхъ преждевременно, у которыхъ рожденіе едва не соприкасается съ смертію? И мудрый изъ язычниковъ Платонъ, отъ лица одного ожившаго много любомудрствовавъ о судилищахъ за гробомъ, оставилъ это необъясненнымъ, очевидно, потому, что это выше подходящаго подъ человѣческій разсудокъ. Посему, если въ изслѣдованномъ есть нѣчто такое, чѣмъ рѣшаются затрудненія въ задачѣ; то, конечно, примешь найденное рѣшеніе; а если нѣтъ, то извинишь, безъ сомнѣнія, старость, принявъ одно усердіе наше — сдѣлать для тебя чтó-либо пріятное. Ибо и оный Ксерксъ, который всю подсолнечную едва не обратилъ въ военный станъ, и не подвигъ съ собою цѣлую вселенную, когда ополчился на еллиновъ, съ удовольствіемъ, какъ говоритъ исторія, принялъ даръ отъ нѣкоего бѣдняка, и подаркомъ была вода, притомъ не въ сосудѣ принесенная, но захваченная во впадину ручной ладони. Такъ и ты по свойственной тебѣ высотѣ духа, безъ сомнѣнія, будешь подражать тому, для кого произволеніе сдѣлалось даромъ, если даже даръ нашъ окажется и малымъ и водянистымъ.

Какъ въ небесныхъ чудесахъ равно усматриваетъ видимыя красоты и ученый и человѣкъ простый, кому только случится обратить взоръ на небо, но разумѣютъ ихъ неодинаково, однимъ движетъ любомудріе, а другой предоставляетъ видимое однимъ чувствамъ. Послѣдній или услаждается лучами солнечными, или красоту звѣздъ признаетъ достойною удивленія, или наблюдаетъ число дней луннаго теченія въ мѣсяцѣ. А первый, прозорливый душею, очистившій себя ученіемъ къ уразумѣнію небесныхъ явленій, оставляетъ то, чѣмъ увеселяется чувство неразумныхъ, обращаетъ же взоръ на стройность вселенной, по круговому движенію наблюдаетъ доброе согласіе движущихся противоположно, а именно, какъ правильнымъ вращеніемъ внутренніе круги совершаютъ обратное движеніе, — какъ усматриваемыя на нихъ звѣзды принимаютъ многообразные виды, своими сближеніями, отдаленіями, прохожденіями внизу, затмѣніями, движеніями по бокамъ, всегда однимъ и тѣмъ же и одинаково производя непрерывную оную стройность; у нихъ положеніе и наималѣйшей звѣзды не остается неусмотрѣннымъ, но все возбуждаетъ равную заботливость въ преселившихъ по мудрости умъ въ горнее. Подобно и ты, почтенная для меня глава, обращая взоръ на Божіе въ существующемъ домостроительство, минуешь то, чѣмъ занята мысль многихъ (разумѣю богатство, кичливость, пожеланіе суетной славы, что блистая на подобіе лучей, изумляетъ обыкновенно неразумныхъ), но даже, по видимому, маловажнаго изъ примѣчаемаго въ существующемъ не оставляешь неизслѣдованнымъ, разыскивая и разсматривая несходство въ человѣческой жизни, не только открывающееся въ богатствѣ и бѣдности, или въ разности достоинствъ и родовъ (ибо знаешь, что это ничтожно, потому что существуетъ не само въ себѣ, но въ суетномъ мнѣніи людей, удивляющихся несуществующему, какъ дѣйствительному; почему, если кто у блистающаго славою отъиметъ уваженіе имѣющихъ въ виду это, ничего не останется у думавшаго высоко о пустой надутости, хотя бы у него по случаю зарыто было все, изъ чего дѣлаются деньги). Но у тебя забота знать и иное въ Божіемъ домостроительствѣ, къ чему клонится каждое событіе въ мірѣ, почему у одного жизнь продолжается до отдаленной старости, а другой столько времени пользуется жизнію, чтобы дохнуть разъ воздухомъ, и тотчасъ перестать жить. Ежели ничего нѣтъ въ мірѣ безъ Бога, все же зависитъ отъ Божія произволенія, а Божество премудро и промыслительно: то, конечно, и сему есть разумная причина, заключающая въ себѣ признаки Божіей премудрости и вмѣстѣ промыслительной попечительности. Ибо происходящее напрасно и безъ разумной причины не будетъ Божіимъ дѣломъ; потому что Богу свойственно, какъ говоритъ Писаніе, творить вся премудростію (Псал. 103, 24). Посему чтó же премудраго въ этомъ? Человѣкъ рожденіемъ вступилъ въ жизнь, дохнулъ воздухомъ, началъ жизнь воплемъ, отдалъ долгъ природѣ слезою, въ начатокъ жизни принесъ плачъ, и прежде нежели вкусилъ жизненныхъ пріятностей, прежде нежели развилось у него чувство, невладѣющій еще связями въ членахъ, слабый, съ неокрѣпшими, даже съ необразовавшимися вполнѣ, членами, словомъ сказать, прежде нежели сталъ человѣкомъ (если только отличительное свойство человѣка даръ разума, а этотъ не вмѣстилъ еще въ себя разума, ничего больше не имѣя сверхъ принадлежавшаго ему въ матерней утробѣ, кромѣ одного появленія на воздухъ), и въ этомъ возрастѣ поражается смертію, или подкинутый, или задушенный, или самъ собою отъ недуга покончившій жизнь. Чтó надлежитъ думать о немъ? Какъ судить о скончавшихся такъ? Увидитъ ли и эта душа Судію? Предстанегъ ли съ другими судилищу? Подвергнется ли суду за сдѣланное въ жизни? Приметъ ли воздаяніе по достоинству, или очищаемая огнемъ, по слову евангельскому, или прохлаждаемая росою благословенія (Лук. 16, 24)? Но не знаю, какъ надлежитъ разумѣть сіе о такой душѣ: ибо слово — воздаяніе значитъ, что непремѣнно надлежитъ чему-либо принесеннымъ быть напередъ; но кто вовсе не жилъ, у того нѣтъ ничего такого, чтó могъ бы онъ принести, а гдѣ нѣтъ даянія, тамъ не въ собственномъ смыслѣ употребляется и слово воздаяніе; и когда нѣтъ воздаянія, тогда и уповаемое ни добро, ни зло; потому что разумѣемое подъ тѣмъ или другимъ изъ двухъ именъ обѣщаетъ возмездіе. А что не причисляется ни къ добру, ни къ злу, то, безъ сомнѣнія, не принадлежитъ ни къ чему; потому что въ такомъ противоположеніи нѣтъ средины между крайностями, разумѣю между добромъ и зломъ, и того и другаго изъ нихъ не будетъ у неначавшаго ни того, ни другаго. Посему чтó ни въ добрѣ, ни въ злѣ, о томъ иный скажетъ, что того вовсе нѣтъ. А если кто будетъ говорить, что нѣчто таковое и есть и принадлежитъ къ добру, то, поелику Богъ даетъ, а не воздаетъ таковому блага, какую укажетъ причину такого надѣла? На какомъ основаніи будетъ доказывать справедливость сего? Какъ покажетъ согласіе этой мысли съ евангельскими словами? Тамъ говорится, что у сподобившихся будетъ условная нѣкая купля царствія; поелику, сказано, сдѣлали вы то и то, въ правѣ за сіе пріять царствіе. А здѣсь, поелику нѣтъ никакого ни дѣйствія, ни произволенія, есть ли какой поводъ говорить, что и симъ будетъ отъ Бога уповаемое воздаяніе? Если же кто безъ изслѣдованія приметъ такое мнѣніе, что исшедшій такъ изъ жизни непремѣнно будетъ причастникомъ благъ; то окажется изъ сего, что блаженнѣе жизни не быть причастнымъ жизни; если для умершаго въ младенчествѣ причастіе благъ несомнѣнно, хотя бы родился онъ отъ варваровъ, или былъ зачатъ отъ незаконнаго брака, а у прожившаго опредѣленное и узаконенное природою время, безъ сомнѣнія, къ жизни больше или меньше примѣшивается скверна порока; или, если намѣренъ совершенно быть внѣ общенія съ зломъ; то для сего самаго потребно ему много потовъ и трудовъ, потому что не безъ усилій преспѣваетъ въ добродѣтели усердствующій о ней, и не безъ труда бываетъ для людей отчужденіе отъ удовольствій, такъ что пользующемуся долговременного жизнію непремѣнно должно потерпѣть одно изъ двухъ огорченій, или въ настоящей жизни бороться съ многотрудностію добродѣтели, или въ будущемъ мучиться при воздаяніи скорбями за порочную жизнь. Но для умирающихъ прежде времени нѣтъ ничего подобнаго. Напротивъ того преждевременно преставившихся немедленно срѣтаетъ добрый жребій, если только справедливо мнѣніе такъ думающихъ. Посему въ слѣдствіе этого и неразуміе окажется предпочтительнѣйшимъ разума, и добродѣтель представится ничего поэтому не стоющею. Ибо если не бываетъ ни какой утраты въ причастіи благъ у неучаствующаго въ добродѣтели: то суетное и безполезное дѣло трудиться о ней, когда на судѣ Божіемъ беретъ первенство состояніе неразумное.

Все это и подобное сему соображая въ умѣ, приказываешь изслѣдовать мнѣніе объ этомъ, чтобы въ слѣдствіе разысканія мысль наша о семъ обосновалась на какомъ-либо твердом понятіи. А я, примѣчая непроницаемость предложеннаго нашему размышленію, думаю, что къ настоящей рѣчи примѣнимо сіе апостольское слово, въ которомъ изрекъ онъ о непостижимомъ, говоря: о, глубина богатства и премудрости и разума Божія! яко неиспытани судове Его, и неизслѣдовани путіе Его. Кто бо разумѣ умъ Господень (Рим. 11, 33-34)? Поелику же Апостолъ говоритъ еще, что духовному свойственно судить о всемъ (1 Кор. 2, 15), и одобряетъ тѣхъ, кого благодать Божія обогатила во всякомъ словѣ и всякомъ разумѣ (1 Кор. 1, 5): то хорошо, полагаю, будетъ не вознерадѣть о посильномъ изслѣдованіи и не оставить вопроса объ этомъ неразобраннымъ и неразсмотрѣннымъ, чтобы, подобно предмету задачи, и рѣчь о немъ не обратилась въ нѣчто еще несовершенное, или и недозрѣлое, похожее на какого-то новорожденнаго младенца, подобно ему, прежде нежели произошла на свѣтъ и укрѣпилась въ силахъ, какъ бы отъ смерти какой погибая отъ лѣности безсильныхъ къ изысканію истины. Посему полагаю, хорошо будетъ не вдругъ, по примѣру витій и борцевъ ступить въ устное состязаніе, напротивъ того, давъ рѣчи какой-либо порядокъ, послѣдовательно произвести обозрѣніе предложеннаго вопроса.

Какой же это порядокъ? Сперва узнать, откуда естество человѣческое, и для чего пришло оно въ бытіе. Ибо если мы въ этомъ не погрѣшимъ, то не погрѣшимъ и въ престоящемъ намъ обозрѣніи. Что отъ Бога все, чтó послѣ Него въ числѣ существъ въ природѣ представляемъ и видимъ имѣющимъ бытіе, доказывать сіе въ словѣ было бы излишнимъ, потому что никто, думаю, изъ сколько-нибудь вникавшихъ въ дѣйствительность существъ, не будетъ оспоривать такого мнѣнія. Всѣ признаютъ, что все зависитъ отъ одной причины, и ни одно изъ существъ не имѣетъ бытія само отъ себя, и не служитъ само себѣ началомъ и виною; напротивъ того Одно Естество несозданно и вѣчно, всегда одно и тоже и одинаково имѣетъ, выше всякаго пространственнаго представленія, не возрастастъ, и не убываетъ, и представляется преступающимъ всякій предѣлъ. Его дѣло — и время, и мѣсто, и все, что въ нихъ, и если еще что прежде сего умное и премірное объемлется мыслію. Однимъ же изъ сотворенныхъ естествъ есть и естество человѣческое, какъ утверждаемъ, путеводителемъ къ сему пользуясь нѣкіимъ словомъ богодухновеннаго ученія, которое говоритъ, что, по приведеніи всего въ бытіе Богомъ, явился на землѣ и человѣкъ, естество срастворенное изъ инороднаго, между тѣмъ какъ Божественная и духовная сущность вступила въ единеніе съ удѣленною ему долей каждой стихіи. Приведенъ же человѣкъ Творцемъ въ въ бытіе, чтобы ему быть одушевленнымъ нѣкіимъ подобіемъ Божественной и превысшей силы. Но лучше представить самое изреченіе, которое читается такъ: сказано: и сотвори Богъ человѣка, по образу Божію сотвори его (Быт. 1, 27).

Причиною же устроенія сего живаго существа нѣкоторые изъ бывшихъ прежде насъ представляли слѣдующее: вся тварь дѣлится на двѣ части, какъ говоритъ Апостолъ, на видимая и невидимая (Кол. 1, 16.); невидимымъ означается умопостигаемое и безплотное, а видимымъ — подлежащее чувствамъ и тѣлесное. Итакъ, поелику всѣ существа дѣлятся на двѣ сіи части, то есть на чувственное и на умопредставляемое, и поелику естество ангельское и безплотное, которое принадлежитъ къ невидимому, обитаетъ въ мѣстахь премірныхъ и пренебесныхъ, такъ какъ мѣсто обитанія сообразно естеству (естество духовное есть нѣкое тонкое, чистое, не тяжелое и удобоподвижное, и тѣло небесное тонко, легко, приснодвижно), а земля, которая составляетъ нѣчто крайнее въ чувственномъ, несвойственна и неприлична къ пребыванію на ней существъ умопредставляемыхъ (ибо какое будетъ общеніе несущагося ввыспрь и легкаго съ тяжелымъ и гнетущимъ внизъ?); то, чтобы земля не осталась совершенно неимѣющею части и доли въ пребываніи естествъ духовныхъ и безплотныхъ, для сего наилучшимъ промышленіемъ приведено въ бытіе естество человѣческое, когда духовная и Божественная сущность души облечена землянистою частію, чтобы, сообразно этой части, сродной съ гнетущимъ внизъ и тѣлеснымъ, душа жила въ земной стихіи, имѣющей нѣчто близкое и однородное съ сущностію плоти. — Цѣль же сотвореннаго та, чтобы во всей твари духовнымъ естествомъ прославляема была всего превысшая Сила, когда небесное и земное однимъ и тѣмъ же дѣйствованіемъ, разумѣю обращеніе взора къ Богу, соединяется между собою къ одной и той же цѣли. Это же дѣйствованіе — обращеніе взора къ Богу, не иное что есть, какъ жизнь, свойственная и сообразная духовному естеству. Ибо какъ тѣла, будучи земными, поддерживаются земными снѣдями, и въ нихъ примѣчаемъ нѣкоторый родъ жизни тѣлесной, одинаково совершающійся въ безсловесныхъ и словесныхъ: такъ надлежитъ предположить, что есть инѣкая умомъ постигаемая жизнь, которою естество соблюдается въ существованіи. Если же плотская пища, будучи чѣмъ-то притекающимъ и утекающимъ, самымъ прохожденіемъ своимъ влагаетъ нѣкую жизненную силу въ тѣхъ, въ коемъ она бываетъ; то пріобщеніе истинно сущаго, всегда пребывающаго и вѣчно неизмѣняющагося, не гораздо ли паче сохраняетъ въ бытіи пріобщающагося? Посему, если свойственная и приличная духовному естеству жизнь та, чтобъ быть причастнымъ Бога; то не произойдетъ пріобщенія между противоположными, если желающее пріобщенія не будетъ нѣкоторымъ образомъ сродно съ тѣмъ, чего пріобщается. Ибо какъ глазъ услаждается свѣтомъ, потому что въ себѣ самомъ имѣетъ естественный свѣтъ для воспринятія однороднаго съ нимъ, и ни перстъ, ни другой какой изъ членовъ тѣла не производитъ зрѣнія, потому что ни въ какомъ другомъ членѣ не заготовлено природою свѣта: такъ, чтобы содѣлаться причасткикомъ Божіимъ, совершенно необходимо въ естествѣ пріобщающагося быть чему-либо сродному съ тѣмъ, чего оно пріобщается. Посему Писаніе говоритъ, что человѣкъ сотворенъ по образу Божію, чтобы, какъ думаю, подобнымъ взирать на подобное; обращать же взоръ къ Богу, какъ сказано выше, есть жизнь души. Поелику же незнаніе истинно добраго, подобно какому-то туману, потемняло нѣсколько зрительную силу души, а сгустившійся туманъ сталъ облакомъ, такъ что въ глубину незнанія не проникаетъ лучь истины, то съ удаленіемъ свѣта необходимо оскудѣла въ душѣ и жизнь. Ибо сказано, что истинная жизнь души производится пріобщеніемъ добраго, а при незнаніи, препятствующемъ богонознанію, душа, не будучи причастницею Божіею, лишается жизни.

Никто да не требуетъ отъ насъ родословія невѣдѣнію, спрашивая: откуда оно, и отъ чего? Напротивъ того изъ самаго значенія имени да разумѣетъ, что вѣдѣніе и невѣдѣніе показываюгъ, что душа имѣетъ нѣкое отношеніе къ чему-то. Но ничто умопредставляемое и сказуемое о чемъ-либо не выражаетъ сущности. Ибо иное понятіе относящагося къ чему-либо, и иное сущности чего-либо. Посему, если вѣдѣніе есть не сущность, но околичное дѣйствіе мысли, то тѣмъ паче невѣдѣніе должно признать далеко отстоящимъ отъ того, чтó въ сущности; а чтó не въ сущности, того вовсе нѣтъ. Посему напрасно было бы о томъ, чего нѣтъ, довѣдываться, откуда оно. Итакъ, поелику Писаніе говоритъ, что причастіе Бога есть жизнь души, а причащеніе, по мѣрѣ вмѣстительности, есть вѣдѣніе, невѣдѣніе же есть неосуществленіе чего-либо, а напротивъ того отъятіе дѣятельности вѣдѣнія, и какъ скоро не стало совершаться причастіе Бога, необходимо послѣдовало отчужденіе отъ жизни, это же было бы крайнимъ изъ золъ; то въ слѣдствіе сего Творецъ всякаго блага производитъ въ васъ врачеваніе отъ зла (ибо врачеваніе есть благо), — но способа врачеванія конечно незнаетъ тотъ, кто не обращаетъ взора къ евангельскому таинству. Посему, какъ, по доказанному, худо быть отчужденнымъ отъ Бога, Который есть жизнь: то къ врачеваніямъ отъ такого недуга служитъ усвоеніе Богу и вступленіе снова въ жизнь. И какъ жизнь сія естеству человѣческому предлежитъ въ упованіи, то нельзя въ собственномъ смыслѣ сказать, что воздаяніемъ за прежнія добрыя дѣла бываетъ причастіе жизни, и обратно наказаніемъ за дѣла худыя. Напротивъ того утверждаемое подобно сказанному въ примѣръ о глазахъ. Ибо не говоримъ что какою-либо наградою и отличіемъ имѣющему чистое зрѣніе служитъ пониманіе видимаго, или наоборотъ больному глазами — наказаніемъ или карательнымъ послѣдствіемъ то, что лишенъ онъ зрительной дѣятельности. Напротивъ того, какъ потому, у кого расположено все естественно, необходимо слѣдуетъ видѣть, а кто болѣзнію выведенъ изъ естественнаго положенія, у того зрѣнію оставаться бездѣйственнымъ; такъ, подобно сему, и блаженная жизнь сродна и свойственна имѣющимъ чистыя чувствилища души, а у кого болѣзнь невѣдѣнія, подобно какому-то гною, служитъ препятствіемъ къ пріобщенію истиннаго свѣта, для того необходимымъ послѣдствіемъ бываетъ — не имѣть части въ томъ, пріобщеніе чего называемъ жизнію для пріобщающагося.

А при такомъ раздѣленіи сихъ понятій, время уже намъ приступить къ изслѣдованію въ словѣ предложеннаго вопроса. Говорено же было нѣчто подобное сему. Если воздаяніе благъ дѣлается по справедливости; то въ числѣ какихъ будетъ окончившій жизнь въ младенчествѣ и въ продолженіе сей жизни не сдѣлавшій ни добра, ни зла, чтобы за сіе сдѣлано ему было воздаяніе по достоинству? На сіе, взирая на вытекающее изъ изслѣдованнаго, отвѣчаемъ, что ожидаемое благо, хотя по природѣ свойственно человѣческому роду, однако же оно же самое въ нѣкоторомъ смыслѣ называется и воздаяніемъ. И сія мысль уяснится опять тѣмъ же примѣромъ Предположимъ въ словѣ, что два человѣка имѣютъ зрѣніе, постигнутое какимъ-то недугомъ, и одинъ изъ нихъ съ большимъ тщаніемъ предалъ себя врачеванію, перенося всѣ предписанія врачебнаго искусства, какъ бы трудны они ни были; а другой пусть до невоздержности расположенъ будетъ къ банямъ и употребленію вина, не принимая отъ врача никакого совѣта къ сохраненію здравія глазъ. Посему, смотря на конецъ, постигающій того и другаго, говоримъ, что оба достойно воспріемлютъ плоды своего произволенія, именно же одинъ — лишеніе свѣта, а другой наслажденіе свѣтомъ. Ибо чтó по необходимости слѣдуетъ, то по неточному словоупотребленію называемъ воздаяніемъ. Это можно сказать и на вопросъ о младенцахъ: наслажденіе оною жизнію свойственно человѣческой природѣ; но какъ всѣми почти живущими въ плоти обладаетъ болѣзнь невѣдѣнія; то очистившій себя надлежащими врачеваніями, и какъ бы гной какой съ душевнаго ока смывшій невѣдѣніе, достойно пользуется выгодою раченія, вступая въ жизнь для него естественную, избѣгающій же очистительныхъ средствъ добродѣтели и обольстительными удовольствіями болѣзнь невѣдѣнія дѣлая въ себѣ неисцѣльною, по противоестественному расположенію, отчуждается отъ того, чтó естественно, и дѣлается неимѣющимъ части въ свойственной и приличной намъ жизни: не искусившійся же въ злѣ младенецъ, поелику душевнымъ очамъ его никакая болѣзнь не препятствуетъ въ причастіи свѣта, пребываетъ въ естествонномъ состояніи, не имѣя нужды въ очищеніи къ возстановленію здравія: потому что въ началѣ не пріялъ въ душу болѣзни.

Pages: 1 2

Комментарии закрыты.