google-site-verification: google21d08411ff346180.html Смех по умершим | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Смех по умершим

Июнь 23rd 2014 -

Любекская Пляска Смерти (Картина Бернта Нотке 1463 г.)

Татьяна Шишова, Ирина Медведева

Весьма поощряемы в наши дни и молодежные группировки, в которых пропагандируется ранняя смерть, романтизируются самоубийства и образ смертника-террориста. Да, память смертная вернулась, но только она вернулась в другой мир – отвергающий Бога, уверяющий себя, что Его либо нет, либо Он не такой, как свидетельствует Евангелие. Безбожная память смертная не удерживает от греха, а, наоборот, подталкивает к нему. Большинство людей становятся холодными, черствыми, равнодушными, а в ком-то распаляется жестокость, пробуждается дремавший до поры до времени садизм...

Когда мы раздумывали, с чего начать разговор на эту тему, нам вдруг пришел на ум эпиграф к роману Набокова: «Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна (П. Смирновский. Учебник русской грамматики)». Скорее всего Набокову понравилось экстравагантное сочетание нескольких банальностей. Тем более что такая в некотором роде сюрреалистическая экстравагантность содержалась в хрестоматии по родной речи. Нас этот эпиграф тоже в свое время позабавил. Потому, наверное, и запомнился. Но сейчас мы привели цитату с другой целью – ради последнего трюизма. Действительно, смерть неизбежна, и сия трагическая неизбежность во все времена была одной из ключевых тем в жизни любого человека и любой человеческой цивилизации.

Естественно, не претендуя на серьезное научное исследование, мы хотели бы поделиться некоторыми соображениями на эту тему. Христианство утверждает, что смерть – лишь переход из жизни временной в жизнь вечную. И наши благочестивые предки не просто имели теоретические знания об этом, но и заранее готовились к такому серьезному перемещению.

«Избави мя от внезапной смерти…»

Внезапная смерть считалась, в отличие от представлений многих современных людей, отнюдь не предпочтительной, а наоборот. Французский историк и демограф Филипп Арьес (1914–1984) пишет в книге «Человек перед лицом смерти», принесшей ему широкую известность: «В Средневековье низкой и позорной была не только внезапная и абсурдная смерть, но также смерть без свидетелей и церемоний, как, например, кончина путешественника в дороге, утопленника, выловленного в реке, неизвестного человека, чье тело нашли на краю поля, или даже соседа, сраженного молнией без всякой причины… Это представление было очень древним»[1]. «По мнению Гийома Дюрана, епископа Мендского (XIII в.), – продолжает Арьес, – умереть скоропостижно – значит “умереть не по какой-либо явной причине, но по одному только произволению Божиему”».

В России похожие обычаи сохранялись и в более поздние времена. Утопленникам и удавленникам отказывали в погребении на кладбищах. Умерших внезапно на улицах или убитых в дороге хоронили в специальном убогом доме. К людям, сраженным молнией, отношение было тем более отрицательное. Это мы знаем из жития святого отрока Артемия Веркольского. Его вообще отказались предать земле. А чтобы тело не растерзали хищники, его прикрыли хворостом и берестою.

Сомнительной, нехристианской кончиной казалась даже смерть во время игры. Причем не в карты или в кости, а в гораздо более невинные игры. Как написано у Арьеса, «в мяч или шары». Уже упомянутый епископ Гийом говорил, что такой покойник «может быть похоронен на кладбище, ибо не помышлял причинить зло кому бы то ни было». Само словосочетание «может быть» (а не «должен») предполагает наличие полемики. Кто-то, следовательно, считал это недопустимым. А кто-то предлагал промежуточный вариант: «Поскольку он предавался развлечениям мира сего, то иные говорят, что он должен быть похоронен без пения псалмов и других погребальных обрядов»[2]. Правда, в Европе это было давно, в XIII веке.

А спустя пять веков уже не в Европе, а в России молодую женщину, которую теперь весь православный мир знает как блаженную Ксению Петербургскую, так потрясла внезапная кончина ее мужа, что она приняла на себя тяжелейший подвиг юродства, раздала имущество, осталась бездомной, терпела лишения, насмешки, лютый холод – всё ради облегчения его посмертной участи.

«Иисусе Сладчайший, – молятся православные, – избави мя от внезапной смерти и сподоби христианской кончины»; «О Пресвятая Госпоже, Владычице моя Богородице, Небесная Царице! Спаси и избави мя, грешного раба Твоего, от клеветы, от всякой беды и напасти и внезапные смерти и даруй мне прежде конца покаяние».

«Все они принимали смерть спокойно… Готовились потихоньку и загодя и отходили облегченно…»

Внезапная смерть страшна для христианского сознания именно тем, что душа уйдет неподготовленной, неочищенной. О том, как серьезно, как обстоятельно готовились верующие люди к смерти, много рассказывал духовный писатель С. Нилус, творивший на рубеже XIX и XX веков. Основой служили и личные наблюдения, и рассказы собеседников, и записи, которые он разбирал, работая в монастырских архивах. Да и в «Раковом корпусе» Солженицына – а это уже вторая половина XX века! – про стариков, рожденных явно до революции, написано: «Сейчас, ходя по палате, он вспоминал, как умирали те старые в их местности на Каме – хоть русские, хоть татары, хоть вотяки. Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут, – все они принимали смерть спокойно. Не только не оттягивали расчет, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому жеребенок, кому зипун, кому сапоги. И отходили облегченно, будто просто перебирались в другую избу». Обратите внимание: Солженицын вроде бы не затрагивает религиозный аспект вопроса и намеренно подчеркивает разную национальность стариков. Но и в этом тексте есть образ перехода куда-то в другое место («в другую избу»). Перехода, осуществляющегося без какой-либо аффектации. Такую смерть Арьес назвал «прирученной», а наша немецкая коллега, изучавшая историю разных культур, – «интегрированной в жизнь».

– В традиционных обществах – у вас, в России, или в Мексике, – сказала она с плохо скрываемым чувством превосходства цивилизованного человека над дикарями, – смерть пока еще интегрирована в жизнь. А у нас развитое общество. В нем смерть вынесена за пределы жизни.

«Жизнь продолжается!»

Тогда, в середине 1990-х, мы не очень с ней согласились, поскольку у нас, выросших при госатеизме, совершенно не было такого ощущения. Нет, тема смерти, конечно, звучала и в кино, и в стихах, и в романах. Но подавалась она в определенном ракурсе, работая на советскую идеологию: пропаганду патриотизма, революционной героики, военного подвига. Поскольку внушалось, что Бога нет и что загробная жизнь была придумана угнетателями для оболванивания народа, акцент переносился на другие перспективы. Воспевалась гибель ради светлого будущего, ради блага человечества, «ради жизни на Земле».

В быту же о смерти старались не говорить. Жили так, как будто ее нет. Что отвечали маленькому ребенку, дозревшему годам к пяти-шести до рокового вопроса: «Мама, а мы тоже умрем?»? «Не волнуйся, – спешили утешить его. – Это еще не скоро. И к тому времени обязательно изобретут лекарство, чтобы люди никогда не умирали».

А как старались скрыть от ракового больного диагноз! Врачи даже в истории болезни его шифровали, чтобы не напугать. В 1960–1970-е годы, когда пошел рост онкологических заболеваний, медицина еще не достигла особых успехов в их лечении, и такой диагноз воспринимался как смертный приговор. Поэтому больного до последнего вздоха уверяли, что у него воспаление легких, язва или радикулит (в зависимости от локализации опухоли), и рисовали радужные картины жизни после выздоровления. В безбожном обществе такая ложь была актом гуманизма, проявлением милосердной любви к умирающему. Действительно, что ему было сказать, если Бога и загробной жизни якобы нет, а психологически к уходу в небытие человек не готов?

В советское время внезапная смерть стала восприниматься многими как безусловное благо.

Внезапная, мгновенная смерть, когда даже не успеваешь понять, что происходит, стала восприниматься многими как безусловное благо, большое везенье. И родственников утешали уже по-новому, не по-христиански, торопились переключить на мысли о будущем. Дескать, мы соболезнуем вашей горькой утрате, но жизнь продолжается, надо смотреть вперед.

Очень характерно признание одного известного диссидента-шестидесятника. «Обо всем мы с ним успели поговорить. Только о смерти не говорили», – признался он, вспоминая своего ближайшего друга и единомышленника. А ведь и тогда, и много позже – мы это хорошо помним! – интеллигенция, собираясь на кухнях, часами говорила и спорила на самые разные темы. Но тему смерти – своей или кого-нибудь из своего ближайшего окружения – и вправду обходили стороной. Поэтому, когда она вдруг кого-то настигала, это обычно заставало всех врасплох. И только чья-нибудь пожилая родственница (как правило, деревенского происхождения) знала, что полагается делать в этой ситуации, и наставляла растерявшихся близких, как надо завесить зеркала, как приготовить кутью, кто может нести гроб, а кто – нет…

Pages: 1 2 3 4

Комментарии закрыты.