google-site-verification: google21d08411ff346180.html Премудрость и Слово. Сергей Антоненко | Справочно-информационный портал Алчевского благочиния

Премудрость и Слово. Сергей Антоненко

Сентябрь 23rd 2011 -

София Премудрость Божия — сокровенное понятие православного богословия. Родившееся в тиши мистических созерцаний, оно обретает в истории восточно-христианской цивилизации не только религиозные, но и социально-нравственные, общекультурные смыслы.

Золотая цепь с неба

В Византии Софией именуется главный храм — символ посвящения Богу христианской империи, устроенной Промыслом Всевышнего. Гармония и соразмерность пространств, золотое мерцание смальты, величественные фигуры мозаик, словно объединённые ритмом небесной литургии, образы императоров, смиренно подносящих Богу плоды своей государственной деятельности, — модели основанных ими городов и возведённых храмов… Иконографическая и архитектурная программа Святой Софии Константинопольской с особой силой и убедительностью выражает идею присутствия Бога в истории, длящееся «здесь и сейчас» действие Божественного Логоса в мире. Во времена, когда чистота и непосредственность восприятия храмового искусства не были ещё замутнены и стёрты, люди ощущали красоту и благолепие Софии как самое явственное доказательство истинности православия. Знамениты слова послов князя Владимира Святославича, сохранённые Повестью временных лет: «…не знаем, на небе ли мы находились или на земле, потому что на земле нет такого вида и красоты, и мы не в состоянии их описать; знаем только, что там с людьми обитает Бог… Забыть этой красоты мы не можем, ибо всякий человек, вкусив сладкого, отвращается от горького». Константинопольская София стала как бы «крёстной матерью» православной Руси, воспринявшей, по словам Сергея Аверинцева, «красоту как святость».

Распространено мнение, что посвящение храмов Софии Премудрости Божией началось лишь в VI веке, в эпоху Юстиниана Великого. Действительно, после Софии Константинопольской в ключевых городах Византийской империи (Трапезунд, Салоники, Никосия, Охрид, Эдесса, Херсонес — место крещения князя Владимира, Сугдея — Судак) один за другим возникают Софийские храмы. Но сам величественный Юстинианов храм был возведён на месте древней церкви Софии, сгоревший во время восстания «Ника». Известна также ранняя, доюстинианова церковь Софии, построенная в городе Средец (Сердика, ныне — София, столица Болгарии) и сохранившаяся до наших дней.

И всё же именно с Софией Константинопольской прочно связана воплощённая идея Софии Премудрости Божией. Скажем несколько слов об этом прообразе русских Софийских церквей, о котором историк архитектуры Шуази писал, что «никогда гении Рима и Востока не давали в их соединении столь поразительного и гармоничного произведения». Решение о строительстве нового обширного храма император Юстиниан принял через сорок дней после усмирения мятежа «Ника». Разработка проекта была поручена двум архитекторам, Анфимию из Трал и Исидору из Милета, сполна владевшим известными тогда началами премудрости (сегодня мы бы назвали их специалистами не только в области зодчества, но и в сфере физики). Значительнейшие города империи, в которых ещё сохранялись памятники древнего искусства, участвовали добровольными и подневольными жертвами в украшении Святой Софии Константинопольской. Из Рима были доставлены восемь порфировых колонн, взятых из храма Солнца; Эфес пожертвовал восемь колонн из зелёного мрамора. Из Кизика, Троады и Афин были привезены в столицу лучшие украшения. Но драгоценные мраморы не удовлетворяли Юстиниана — он употреблял в дело золото, серебро, слоновую кость… 10 тысяч человек строили грандиозный собор в течение четырёх с небольшим лет, и 27 декабря 537 года храм был освящён. При Юстиниане штат служащих при храме был рассчитан на 555 человек. Позднее это число возросло до 600.

Архитектурным чудом стал знаменитый купол, более 30 метров в диаметре, господствующий над средним кораблём и опирающийся на четыре вогнутые треугольника-паруса, в свою очередь утверждённые на четырёх массивных пилонах. Чтобы точки опоры не подавались и всё здание не расползлось, во время строительства ежедневно совершались богослужения, а в самый корпус здания вкладывались частицы мощей. Современник строительства Прокопий Кесарийский писал о храме как об образе космоса, одухотворённого незримым присутствием Бога: «Место это не извне освещается солнцем, но блеск рождается в нём самом». Опоясанный у основания лентой окон купол рождал впечатление висящего в воздухе — словно бы он был спущен с неба на золотой цепи…

Предание говорит, что имя храму подсказал Юстиниану ангел. «Сказание о Софеи Премудрости Божией», сохранившееся в Новгородском патерике (список XVII века), повествует: царь «оскорбися о сем, как нарещи церковь, и ангел предста во образе, якоже отрока, и нарече именем во имя Святой Софеи, еже суть Премудрость Божия». В алтаре Софии Константинопольской находилось изображение архангела Михаила как стража храма (образ архистратига-полководца «небесных сил бесплотных» также начинает связываться с софийской тематикой).

Лик сам ой России

После раскрытия реставраторами древней иконописи Владимирской Богоматери Максимилиан Волошин написал такие строки:

…Из-под риз и набожной коросты
Ты явила подлинный свой лик,
Светлый лик Премудрости Софии,
Луч надежды в горестной судьбе,
А в грядущем — лик самой России,
Вопреки наветам и борьбе.

Для Руси-России тема Софии-Премудрости стала выражением веры в Творящее вселенную Слово, воплотившееся ради спасения человечества. Акцент на воплощении сближал с софийной тематикой образ Богоматери. Служение Приснодевы Марии осмысливалось средневековыми авторами как «храм Премудрости». Софийские храмы на Руси были зримым подтверждением продолжения традиции сакральной, богоцентричной государственности: примечательно, что Иван Грозный, одно время задумывавший перенос столицы в Вологду, повелел строить здесь собор Успения Богородицы, получивший имя Софийского. Иконы Святой Софии, известные в нескольких вариантах, или «переводах» (киевском, новгородском, ярославском, — вероятно, существовал и полоцкий, но его памятников не сохранилось), являются сложными аллегорическими композициями, показывающими высокий уровень богословско-символического сознания Древней Руси.
Искусствовед Вера Брюсова даёт следующую классификацию софийных образов. В киевской иконографии София выступает как Богоматерь, Матерь Еммануилова. В новгородской иконографии она имеет вид Девы, но в разных переводах, а также предстаёт в образе Еммануила. В ярославском изводе (в частности, на фреске храма Св. Иоанна Златоуста, датируемой XVI—XVIII веками) главное место принадлежит Богоматери в семистолпном Соломоновом храме, с Христом на кресте (Распятие становится как бы седьмым столпом). Храм-киворий увенчан образом Господа Саваофа и окружён несколькими ярусами изображений святых: пророков, апостолов, святителей, мучеников и мучениц. Позднее эта композиция — восходящая к библейским стихам из книги Притч Соломона (9:1 и след.) — расширяется, дополняется и получает название «Премудрость созда себе храм».

Наиболее известный и широко распространённый вариант иконы Софии Премудрости Божией известен с середины XV века как храмовый образ Софийского собора в Новгороде. Наиболее вероятно, что этот иконографический извод возник во времена архиепископства Евфимия II и особенное распространение получил при Геннадии Новгородском, а затем — при митрополите Макарии Московском. Это изображение широко распространилось по всей Северо-Восточной Руси (в том числе и по Ярославской земле). На нём мы видим «огнезрачного» («огневидного»), огнекрылого ангела (иногда описываемого как Дева), восседающего на четвероножном с подушкою огненного цвета золотом престоле, на фоне круглого сияния-«славы». Ангел изображён в царском венце, в царском далматике. В правой руке его — жезл с лучезарным крестом наверху, в левой руке — свиток. По сторонам предстоят Богоматерь и Иоанн Предтеча; над головою Софии — поясная фигура Христа. Вверху композицию охватывает свиток неба, где находится Этимасия — Престол уготованный. Храмовый праздник иконы был установлен на день Успения Богоматери.
Библейская и иконографическая тема Премудрости породила множество толкований, которые были живым и актуальным чтением. Уже в одном из первых памятников восточнославянской письменности — Изборнике Святослава 1073 года — можно обнаружить так называемое толкование Ипполита-Анастасия. Специально для новгородской иконы, как её истолкование, было написано «Слово о Премудрости», сохранившееся в трёх списках XV и XVI веков. «Повесть известна о Софеи Премудрости Божии» принадлежит перу известного духовного писателя XVI века Зиновия Отенского. Во второй четверти XVII века для новгородского Софийского собора Семёном Шаховским написана «Служба Святой Софии». Наконец, в 1687 году Игнатием Римским-Корсаковым, архимандритом московского Новоспасского монастыря, родовой усыпальница Романовых, было сложено в стиле придворного панегирика обстоятельное «Изъяснение Софии» (текст был вручён царевне Софье Алексеевне при отправке войск в Крым)…
«Переливаясь» через богословские границы, семантика Софии связывалась с такими понятиями, как созидательное строительство, творческое познание, духовное единение. По справедливому замечанию известного византиниста А. Н. Грабара (1896—1990), ни один сюжет не связан так тесно с религиозной историей России, как София Премудрость Божия: начиная с древнейших времён и до наших дней она является темой, испытывающей проницательность комментаторов.

«Обморок духовный»

Проблема в том, что с конца XIX века, после нескольких философских и поэтических произведений (а ещё больше личных бесед-откровений) Владимира Соловьёва, категория Святой Софии стала объектом мистико-магических спекуляций, породивших целую «софиологическую» литературу. Отголоски софиологических споров слышны и поныне, и порой трудно бывает сразу понять, какую именно трактовку образа Святой Софии исповедует тот или иной уважаемый автор. Благодаря деятельности философов и богословов-эмигрантов, за рубежом термин «София» прочно вошёл в число «русских брендов»: когда трудно бывает сказать что-либо внятное относительно «русской души», говорят о её софийности…

Соловьёв пришёл к теме Софии как Мировой Души, Вечной Женственности от метафизического оптимизма, от оправдания космоса: «На тёмной основе разлада и хаоса невидимая сила выводит светлые нити всеобщей жизни и слаживает разрозненные черты вселенной в светлые образы». Управляющий бытием космический принцип в одном стихотворении Соловьёва именуется «тёмного хаоса светлая дочь»… В 1890-е годы, ближе к концу жизни, Владимир Сергеевич оказался буквально захвачен магическим вихрем, имевшим отчётливую эротическую окраску: им постулируется существование некоего женского аспекта Божества («женственной тени Божества»), который обладает личностным бытием.

В произведении «Смысл любви» утверждается, что стремящаяся к реализации и воплощению «вечная Женственность не есть только бездейственный образ в уме Божества, а живое духовное существо, обладающее всею полнотою сил и действий. Весь мировой и исторический процесс есть процесс её реализации и воплощения в великом многообразии форм и степеней». Оказывается, что именно к этому странному космическому существу (сильно смахивающему на языческую богиню — супругу бога-демиурга) возводят свои чувства, сами того не осознавая, все влюблённые и любящие: «Небесный предмет нашей любви только один, всегда и для всех один и тот же — вечная женственность Божия». Священник Георгий Флоровский, обладавший удивительным качеством духовного трезвения, характеризует «софийные» опусы безбрачного философа как «жуткий оккультный проект соединения человечества с Богом через разнополую любовь».

Действительно, Владимир Сергеевич утверждает, что «превращение индивидуального женского существа в неотделимый от своего источника луч вечной Божественной женственности будет действительным, не субъективным только, а и объективным воссоединением индивидуального человека с Богом, восстановлением в нём живого и бессмертного образа Божия».

Не вызывает сомнений, что за подобными построениями стоит личный визионерский опыт Соловьёва, вызывающий сильные сомнения относительно своей доброкачественности. Беспощадный Флоровский пишет о поздних годах Соловьёва: «Это был, кажется, самый тёмный период в его жизни, «обморок духовный», соблазн эротической магией, время гнилой и чёрной страсти». Очевидно, сын великого историка в молодости пережил нечто, истолкованное им как встречу с Душой Мира (этот спиритуалистический опыт описан им в поэме «Три свидания»). На протяжении всей жизни Соловьёв сохранял верность «Деве Радужных Ворот» своих видений, воспевал её в стихах и ожидал её пришествия в «нетленном теле». Незадолго до смерти философа с ним произошёл трагикомический эпизод, воспринимаемый некоторыми авторами как «возмездие мистицисту». Однажды к Владимиру Сергеевичу явилась немолодая дама, Анна Шмидт, и решительно и на полном серьёзе заявила, что именно она-то и есть воплощение Софии, а Соловьёв — воплощённый Логос. Встревоженный философ попросил даму ни с кем о нём не разговаривать, а лучше больше молиться… Однако госпожа Шмидт не успокоилась и после смерти Соловьёва, будучи уже окончательно безумной старушкой, досаждала своими визитами Блоку.
Но у Александра Александровича была своя кандидатура на роль Девы Радужных Ворот — его супруга Любовь Дмитриевна Менделеева. «Вечная Женственность» стала одной из излюбленных тем серебряного века, особенно популярна она была в кружке, собиравшемся в имении Блока Шахматово. Сегодня может показаться несколько патологичным и диким, но совершеннолетние, образованные и талантливые люди (среди которых, кстати, был поэт Андрей Белый) летом 1904 года объявили молодую жену Блока воплощением Вечной Женственности и начали ритуально почитать её (самое занятное, что муж также был не против). Но мистериями нельзя забавляться. Игровой культ закончился нервными срывами и психологическими надломами. Однако следует признать, что Блок с друзьями в точности следовали соловьёвской программе, предусматривавшей «прозревание» в обычной женщине нетленных черт Софии… Как вспоминал один из очевидцев событий и настроений тех лет Георгий Чулков, «вокруг «вечно-женственного» возникали такие марева, что кружились не только слабые головы, но и головы достаточно сильные. И «высшее» оказывалось порою «бездною внизу».
Владимир Соловьёв был человеком достаточно мало церковным, и его построения до поры до времени не затрагивали богословского сознания Церкви. Положение изменилось, когда с софиологических позиций стали выступать мыслители, облечённые пастырским саном, — священник Павел Флоренский, протоиерей Сергий Булгаков. Богословское творчество отца Павла оказалось прервано (как затем и его жизнь) большевистскими репрессиями, но Сергею Булгакову удалось превратить руководимый им Богословский институт в Париже в настоящий оплот софиологии. Следует отметить, что споры о Святой Софии отравляли не только философско-интеллектуальную, но и моральную атмосферу парижского острова Русского Зарубежья. Чего стоит один известный эпизод, относящийся к времени апогея дискуссий (ноябрь 1935 года). Один из участников религиозно-философского диспута, софиологически настроенный Борис Вышеславцев (автор книги «Этика преображённого эроса») после завершения полемики, вконец потеряв самообладание, до крови избил своего оппонента Максима Ковалевского. Видимо, его эрос оказался преображён далеко не до конца… Характерно, что другу Вышеславцева, Николаю Бердяеву, принадлежит в высшей степени критическое замечание: «Люди, поверившие в Софию, но не поверившие в Христа, не могли различать реальностей».

Среди определений Святой Софии, рассыпанных в трудах Флоренского и Булгакова, помимо чисто художественных образов («Великий Корень целокупной твари» и т. п.), содержится немало таких, которые вызывают ощущение какого-то нового богостроительства: «идея Бога», «творческое начало мира», «Царство, Сила и Слава Бога», «святость твари», «самое истинное, чистое и полное человечество», «Великое, Царственное и Женственное Существо» и, наконец, особенно неудачные: «богиня» и «четвёртая ипостась». София оказывается живым существом, имеющим личностное бытие, «ни Богом, ни вечным Сыном Божиим, ни ангелом, ни святым человеком» (Флоренский, «Столп и утверждение истины») и в то же время «гранью, которая находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама не есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно соединяющее и разъединяющее то и другое» (Булгаков, «Свет невечерний»).

В определённый момент софиологические конструкции стали реально угрожать религиозно-культурной идентичности русской эмиграции. Необходимо назвать имена тех, кто показал в своих работах действительную оторванность софиологов от христианской традиции. После появления блестящего церковно-исторического исследования «О почитании Софии Премудрости Божией в Византии и на Руси» стал очевидным недостаточный уровень компетенции Булгакова, Флоренского и их последователей. В борьбе с «новоизмышленным соблазном» соединились силы зарубежья и остававшейся в Отечестве Церкви. Живший в эмиграции богослов Владимир Лосский подготовил материалы Указа Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (который сам был выдающимся теологом). Осуждающий софиологию как еретическое учение документ появился в 1935 году. Для той части эмиграции, которая не признавала «подсоветского» церковного руководства, имело значение мнение ярого монархиста архиепископа Серафима (Соболева). Его книга «Новое учение о Софии Премудрости Божией», содержащая обстоятельный, по пунктам, критический разбор писаний софиологов, вышла в свет в том же 1935 году в столице царской Болгарии Софии. После выхода этих исследований софиологические споры пошли на спад и в годы Второй мировой войны практически угасли.

Христос — Премудрость Божия

Почему же для консервативно настроенных православных христиан размышления Соловьёва, Булгакова, Флоренского представлялись не просто ересью, а прямым кощунством? Дело в том, что таинственная, эзотерическая символика Святой Софии имеет вполне чёткое догматическое измерение. А догматы, по словам того же Булгакова, есть «бухгалтерия религиозного опыта» — ограда, призванная оберегать святыни веры. Кого подразумевает под Софией христианская традиция? Ответ вполне ясен. Ипостасной, личностной Премудростью Божией Церковь именует Христа.

Концепция Божественной Премудрости выражена в ряде книг Ветхого Завета — в особенности подробно о ней повествуют книга Притчей Соломоновых и неканонические Премудрости Соломона и Премудрости Иисуса сына Сирахова. Приведём одно из самых известных мест, повествующих о Премудрости (Притч. 8:22 — 31): «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони; от века я помазана, от начала, прежде бытия земли. Я родилась, когда ещё не существовали бездны, когда ещё не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда ещё Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной. Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основания земли: тогда я была при Нём художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицеем Его во всё время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими».

Суммируя труд многих поколений истолкователей, «Толковая Библия» отмечает: «В этом отделе отцы и учители Церкви не без основания усматривали под предвечною и миротворящую Премудростью ипостасную Премудрость, Второе Лицо Пресвятой Троицы, Сына Божия, сближая понятие о ней с понятием о Слове Божием, которое, по учению Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова, изначала было у Бога, само было Бог, через Которое «всё произошло, и без Которого не начало быть ничто, что произошло» (Ин. 1:1—3, ср. Евр. 1:2; Откр. 3:14). Следующая глава Притчей открывается стихами, которые легли в основу одного из переводов Софийной иконы: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его, заколола жертву, растворила вино своё и приготовила трапезу…» Жертвенный «Пир Премудрости» воспринимается как прообраз новозаветной евхаристической трапезы и искупительной жертвы Христа. Образ основанного Премудростью дома — символ устроения Ипостасною Премудростью Царства Божия или Церкви среди людей, для их духовного питания, просвещения и освящения. Семь столпов истолковывались как семь даров Святого Духа (премудрость, разум, совет, крепость, ведение, благочестие, страх Господен — см. Ис. 11:1 — 3), семь таинств Церкви, семь апокалиптических церквей, семь Вселенских соборов.

В первые века христианства учение об Иисусе Христе как о Премудрости Божией ещё не установилось окончательно в общецерковном сознании. Святой Феофил епископ Антиохийский (умер в 80-е годы II века) и святой Ириней епископ Лионский (130—202) отождествляли Премудрость с Третьим Лицом Святой Троицы, Духом Святым. Позднее Ипполит (III век), ученик Иринея Лионского и великого Оригена, создал классическое толкование 9-й главы Притчей. В Изборнике оно помещено в составе вопросов и ответов Анастасия Синаита: «Христос Божия и Отча мудрость и сила (созда) свою плоть; Слово бо плоть бысть и вселися в ны и утверьди столп седмь Святаго Духа седьморицею, якоже рече Исаиа…» Толкование Премудрости как Второй Ипостаси развивали святые Киприан Карфагенский, Афанасий Александрийский, Василий Великий.

Архиепископ Серафим Соболев в книге «Новое учение о Святой Софии» приводит обзор деяний Вселенских соборов, однозначно свидетельствующий, что понимание Премудрости как Логоса — Христа твёрдо установилось в догматическом сознании Церкви. Это же понимание отражено и в литургической практике православия. Канон на Великий четверг преподобного Козьмы Маюмского содержит следующие слова, связывающие в рамках софийной темы образы Христа и Богоматери: «Сотворившая и сохраняющая всё живущее беспредельная Премудрость Божия создала себе жилище от чистой безмужней Матери, ибо облекшись в храм телесный, Христос, Бог наш, торжественно прославился».
То же самое восприятие Софии отражено в иконописи и храмоздательстве. Одно из наиболее ранних изображений Софии имелось в катакомбах близ Александрии. Оно было описано русским исследователем Кондаковым в начале ХХ века, но ныне, к сожалению, утрачено. Премудрость имела вид Еммануила с крыльями и надписью «sofha». Позднее (в основном на Западе) Софию изображают и как Ипостасную Премудрость — Христа, и как олицетворение мудрости — порой смешение этих категорий приводит к затемнению смысла композиций.

Христологической была и духовная программа Софии Константинопольской. Храмовым праздником там был понедельник Фоминой недели, в ознаменование исповедания веры во Христа апостолом Фомой, высказанного в словах: «Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:28). За богослужениями в Софийском храме до взятия Царьграда турками пелся тропарь Премудрости Божией: «Премудрость Отча, Сияние славы и Образ Ипостаси Его, в начале небеса и землю основавый, благослови достояние Твое, сохрани в мире Царя нашего, Церковь, град Твой и люди Твоя спаси». Специально для своего храма император Юстиниан сочинил молитву «Единородный Сыне», доныне исполняемую в православных церквях. Несмотря на разницу иконографических программ киевской и новгородской Софии, оба храма, по словам Веры Брюсовой, «обнаруживают понимание Премудрости как Христа». Софийная христология была усвоена и развита на Руси. Ученик Максима Грека Зиновий Отенский, разъясняя недоумения современников относительно понятия Святой Софии, решительно проводит различие имён, показывая, что Премудрость, Логос, Слово и Сила Божия относятся к Сыну Божию; Утешитель, Параклит — к Духу Божию. Божией же Матери (которую некоторые также начали отождествлять с Софией после установления храмового праздника Софии Новогородской в день Успения) прилагаются иные «словеса» — Пречистая, Мати Царя Небесного, сущая Богородица…

Огнезрачный же Ангел новгородской иконы осмысливается православным сознанием как Сын Божий — «Ангел Великого Совета», в соответствии с пророчеством Исайи: «Ибо младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис. 9:6). Сама икона в XVI веке вызывала споры — некоторые консерваторы склонны были видеть в ней «вымышленное подобие», «латинское мудрование». Действительно, некоторая перегруженность этой композиции символами, её «литературность» вызывают аналогии с западными, католическими памятниками. Однако народное почитание святыни (образ считался чудотворным) получило высокую поддержку архиепископа Новгородского, позднее московского митрополита Макария.

…Одно из смысловых полей неисчерпаемой темы Софии Премудрости Божией связано с понятием цельности, целостности — Божественной простоты Логоса. Возможно, именно эта нравственно-духовная линия определила высокую востребованность посвящённых Софии икон и сказаний в те периоды, когда Русь особенно нуждалась в единстве. Как пишет В. Г. Брюсова, завершая своё масштабное исследование «София Премудрость Божия в древнерусской литературе и искусстве», «в преклонении перед божественным чудом ощущается мистика тайны воскрешения православного человека после неисчислимых бедствий». Эту надежду подаёт вера, в абсурдности и «безумии» которой учил черпать силу «апостол языков»: «Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в Премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. Ибо и иудее требуют чудес, и еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, а для еллинов безумие, для самих же призванных, иудеев и еллинов — Христа, Божию Силу и Божию Премудрость» (I Кор. 1:21—24).

Журнал «Родина». Сергей Антоненко, редактор отдела истории религии

Оставьте комментарий!